Чтение онлайн

— Проповедует мораль, искореняя в душах веру в Бога, единственную опору совести! Защищает угнетенных, превращая рабочих и крестьян в ходячие машины, у которых только обязанности и никаких прав! Машины обязаны работать, работать, работать, отдавать деньги государству, восхвалять и боготворить хозяина, алчного эксплуататора! А права, какие права у раба? Раб — это вещь, а не человек. Он не имеет права даже думать своей головой. Нет, виноват, преувеличил… Советские граждане все же имеют права: например, право, открыв рот, слушать ложь, которую партия и советская власть им подсовывают, право критиковать религию, хулить Бога и так далее. Более того, они даже имеют право одобрять обязательным голосованием список кандидатов во власть, предложенный коммунистической партией!

— Ишь, агитатор! Вы только и можете клеветать на советскую власть! И еще жалуетесь, что вас арестовали.

— Не жалуюсь, а говорю, что меня арестовали несправедливо, за религию. Я не за слова свои арестован, а за свою веру.

Главной целью следствия было вырвать у меня сведения, чтобы арестовать других «врагов народа», других «шпионов Ватикана». Однажды следователь спросил, имею ли я знакомых в Одессе.

— Имею, и очень много! Больше года я управлял приходом, тысяч восемь душ…

— Хорошо, назовите мне десять человек, которых вы знаете в Одессе.

— Всякий мой знакомый, по-вашему, предатель Родины. Так что позвольте мне оставить ваш вопрос без ответа.

— Вот прохвост!

Спустя некоторое время вошел другой следователь в звании полковника.

— Как идут дела? — спросил он.

— Как видишь. От этого типа ничего не добиться. Сейчас я задам ему вопрос. Послушай, что он ответит.

И он повторил мне последний вопрос. Я хотел было повторить свой ответ, но тут у меня блеснула мысль.

— Хорошо, — сказал я, — назову вам десять человек, с которыми я знаком в Одессе.

Он сразу же взял ручку и бумагу и приготовился писать.

— Давиденко, — сказал я.

Он записал и спросил:

— Кто такой Давиденко?

— Председатель Одесского горсовета.

— Кого еще знаете?

— Знаю N.N. (имя сейчас не помню) — он секретарь Одесского горсовета.

Следователь записал.

— Знаю епископа Сергия. Если хотите, можете его арестовать. В любом случае он один из ваших.

Следователь серьезно записал. Тут я забеспокоился, опасаясь, что дал маху. «Где я наберу десятерых?» — подумал я. Но не успел я назвать председателя совета моего района, как следователь перечеркнул список жирным крестом и бросил ручку.

— Ну и наглец! Слышал? — спросил он коллегу или начальника, неважно. — Что делать с таким гадом? Повесить, и дело с концом.

Я решил было, что тем и кончится. Но… Бог шутит на земле. Периодически в кабинете следователя появлялись какие-то люди в штатском. Я думал, что это важные шишки, и потому неизменно заявлял, что Бог все устраивает и всем управляет, что они однажды предстанут перед судом Иисуса Христа.

Может быть, тогда я видел даже самого Берию. Ведь это было его царство, внутренняя тюрьма МВД. Берия, правая рука Сталина, Меркулов, правая рука Берии, вереница «всемогущих», презиравших Бога и терзавших миллионы людей. Если не от меня, то, верно, от другого узника они, возможно, слышали о Божьем суде. Интересно, что бы ответил Берия, если бы кто-то вроде меня предсказал ему, что не пройдет и девяти лет, как Меркулова, Абакумова и других с позором отправят на суд Божий преемники Сталина, а сам я спустя лет двенадцать напишу эти воспоминания.

В ту ночь меня отвели в другой кабинет. За письменным столом сидел капитан, мой новый следователь. Видно, подполковник, который меня допрашивал прежде, не выполнил план. Новый следователь снова начал с анкетных данных, затем снова призвал чистосердечно признаться во всем и дать информацию о католических миссионерах. Но капитану, хоть и был он хитрее, повезло со мной не больше, чем подполковнику. Например, однажды он предъявил мне список священников и приказал указать знакомых. Я не обинуясь заявил, что при малейшей опасности для них и для веры я буду отрицать любое знакомство, если даже речь пойдет о самом известном человеке.

Довольно быстро отношения между нами стали очень напряженными. Он, высокомерный большевик, превозносил деяния Сталина и коммунистов «на благо народа». «Да, — сказал я однажды, — вы сделали народу столько „блага“, что он обожает вас и жаждет поставить памятник Сталину и всем советским благодетелям — посмертно!» Слыша такие шутки, он вздрагивал и мстил: запрещал жестикулировать, заставлял убрать руки со столика, за которым я сидел, и держать их неподвижно на коленях.

Однажды ночью он захотел поглумиться над моей верой конкретнее обычного. В бытность мою в Одессе нашли у меня в кабинете при обыске листовки православных румын с изображением Фатимской Божией Матери и молитвой Папы о мире [69] , переведенной на русский язык. Следователь вытащил одну из этих листовок. «Смотрите! — воскликнул он. — Тоже мне, пропаганда! И такое вы несете в народ?» Он сказал «балерина», говоря о Пресвятой Деве, скромно изображенной на ветвях каменного дуба.

Он расхаживал по комнате, но тут остановился слева от меня. Я сжал кулаки и, не вставая, сделал вид, что бью его в живот. «Перестань, черт!» — крикнул я. Он отскочил… такой смельчак, но, увидев, что я просто делаю вид, продолжил ходить взад-вперед с листком в руке.

Вот он снова в двух шагах от меня. Тут я молниеносным движением вырвал у него листок с образом и разорвал его. «Чтобы он не оставался в ваших грязных руках», — пояснил я. Я хотел опустить обрывки в карман, но он велел положить их на столик в пепельницу. Все же позже, усыпив его бдительность, я спрятал несколько клочков, унес и в камере просмотрел их.

К счастью, оказалось, что у меня остался клочок с изображением головы. Это был единственный священный предмет, который я, если можно так сказать, отвоевал. Утешение, однако, длилось недолго: спустя несколько дней меня обыскали в связи с переводом в Лефортовскую тюрьму, нашли эти полтора квадратных сантиметра бумаги и отобрали.

Обмен «любезностями» случался у нас часто, пока я, заметив, что в религиозных вопросах следователь употребляет специальные термины, не спросил его, уж не поп ли он расстрига.