Чтение онлайн

Уже больше года над ней трудятся лучшие специалисты, каких только можно найти. Отец не жалеет на эту затею ни времени, ни средств. Наверняка и сейчас здесь снуют проектировщики, архитекторы, инженеры и…

На холме никого нет. Ветер треплет мутный полиэтилен, которым укрыты штабеля балок. Траншея для фундамента полна дождевой воды. Красная бечёвка, которой размечен участок, выцвела, будто пробыла под солнцем несколько месяцев, а колышки, к которым она привязана, все в рыжих пятнах ржавчины.

Рёбра купола торчат на виду, и в этом есть что-то неприличное. Несколько сегментов крыши зашиты металлом, другие пусты.

Когда здесь наступил упадок? Ещё две недели назад тут кипела работа. И купол ещё только начинали, а сейчас он уже наполовину закончен.

Я озираюсь, чувствуя себя как персонаж тех историй о перемещениях во времени, когда кто-то уходит из дома на пять минут, купить сигарет, а вернувшись, обнаруживает, что его дети уже выросли.

Не знаю, что и думать. Лучше не буду думать вообще.

Внутри обсерватории пусто. Через незаконченную крышу виден перечёркнутый балками овал неба. Строительные лестницы так и остались на своих местах, можно добраться до самого верха. Хватаюсь за прохладные поперечины и поднимаюсь, следуя детскому желанию забраться повыше.

Подошвы стучат по лестнице. Гулкое эхо гуляет среди пустых стен. Мысли не нужны. Если думать, сразу слишком много вопросов.

На самом верху сажусь на балку – она такая широкая, что можно не бояться упасть.

Ветер пахнет близкой осенью. На севере поднимаются горы. Сверху виден весь сад, он окружает поместье и с южной стороны переходит в настоящий дикий лес. За ним, в полутора сотнях километров, город. Если приглядеться, видна ведущая туда дорога. Она асфальтовая, и это неправильно. Должна быть грунтовая. И под лопатками нагретая солнцем крыша. И пахнет старым деревом, и чердачной пылью. А прямо за забором должны быть поля с высокой травой…

Нет, не так. Пахнет металлом. Балка, на которой сижу, металлическая. И бетон вокруг. И никаких полей вдалеке.

– Эгор, спускайся. Простудишься.

Джошуа глядит на меня снизу. Я молча слезаю по лестницам, радуясь, что можно потянуть время и прийти в себя. Сквозь запахи сырого бетона и металла всё ещё пробивается аромат разогретого солнцем дерева.

– Знаешь, мне нечем заняться, – говорит Джошуа, встретив меня снаружи. – Не против, если я всё же составлю тебе компанию?

Я молча пожимаю плечами и иду, не думая, куда. Советник ступает рядом. Если он спросит, куда мы направляемся, придётся что-то сочинять, но он, похоже, всё понимает.

– Знаешь, в твоём возрасте я… – начинает он, но я его прерываю:

– Сколько меня не было? Сколько я пробыл в больнице?

– Пять дней. Ты пришёл в себя на шестой день, уже здесь, в поместье.

Что-то в его словах настораживает. Но не может быть, чтобы он лгал. Просто сегодня мне повсюду мерещатся странности.

– Почему обсерватория заброшена? Это ведь мечта отца – наблюдать за звёздами прямо здесь. Ему всегда нравились звёзды. И картины. Отец любит смотреть на звёзды и любит писать картины. Темы космического и божественного.

Я произношу всё механически, как заученный урок.

– Он увлёкся другим проектом, – говорит Джошуа. – Ему стало не до звёзд.

«И не до чего вообще», – с досадой добавляет он. Я слышу его реплику, хоть он и не произносил её вслух. Я читаю всё по мельчайшим движениям глаз и лицевых мышц.

…Вряд ли. Скорее всего, показалось. С чего бы мне так разбираться в людях?

Мы идём молча. Я не знаю, о чём говорить. Краем глаза вижу, что Джошуа деликатно заглядывает мне в лицо, пытаясь угадать мои мысли. Он несколько раз порывается начать разговор, но почему-то осекается. Он осторожен, деликатен до болезненности, совсем как человек, которому нужно вытащить карту из карточного домика – он протягивает руку и тут же отдёргивает её, боясь нарушить хрупкий баланс.

Очень хочется остаться одному. Я едва не говорю это вслух и вовремя спохватываюсь. Я и без этого обхожусь с Джошуа слишком грубо. У него ведь самые добрые намерения; он видит, что я всё ещё не в себе после катастрофы, и заботится обо мне. Но даже так его забота похожа на слежку.

Так всегда и было. Всё детство прошло здесь. И всегда под присмотром. Некоторые дети выросли без отца. У меня же отец был всегда. Ни дня не было, чтобы я не чувствовал его взгляд: мы едем на деловую встречу, мы в корпоративном небоскрёбе, мы… ещё где-то, не важно. И даже если я был сам по себе, я всегда должен был сообщать, где я нахожусь и что делаю.

Может, это родительская опека. Но мне часто казалось, что это беспокойство об инвестиции в будущее.

Отец всегда был со мной. Но совсем не так, как мне хотелось.

В детстве, когда я хотел побыть один, без его надзора, то убегал в сад – он такой густой и такой большой, что больше похож на лес. Став старше, убегал уже в какой-нибудь клуб и выключал телефон.

– Я хочу прогуляться в саду, – слова выходят глухими и грубыми.

– Я тоже. Пойдём.

Злачный район встречает меня во всём своём порочном великолепии.

Я пришёл раньше, чем следовало – не мог больше сидеть в номере мотеля и гонять по кругу вопросы, на которые у меня нет ответов. В четырёх стенах я начинал думать о чём-то странном, постороннем; мысли возникали ниоткуда и растворялись прежде, чем я вообще успевал их понять; на старой краске стен мерещились незнакомые лица – готов поклясться, что никогда раньше их не видел. К вечеру я начал впадать в труднообъяснимое состояние: мне стало казаться, что моей головой думает кто-то другой, что он поселился внутри моего собственного черепа, захватил его. И ему не нравятся мои мысли – он считает их по-идиотски пафосными, наивными как у малолетки, пытающегося казаться взрослым. И он пытается заглушить их своими, злобными и скользкими – будто сквозь плохо настроенную радиоволну пробивается вещание другой станции.

Когда я уже всерьёз начал думать, что моя голова и вправду принадлежит этому непонятному «другому», а настоящий захватчик – это как раз я, ноги сами подняли меня с кровати. Целенаправленно отключив голову, я поехал к «Оазису», чтобы оказаться среди людей. И это помогло. Сейчас людская масса движется мимо меня, можно ощутить себя её частью и ни о чём особенном не думать.

Красивые девушки, прилизанные парни. Золотая молодёжь, за ночь втягивающая килограммы кокаина носами идеальных форм, сработанных первоклассными пластическими хирургами.

Я здесь не к месту. Я успел переодеться: джинсы, куртка и остальное на мне – новое, только что лишившееся фабричных ярлыков. И всё равно я выделяюсь среди них как бродячий пёс на выставке собак.

Наверняка я вижу всё не так, как они. Разноцветные вывески притягивают их взгляды; свет рекламных экранов, заслоняющих небо, отражается на их лицах, и они на секунду прерывают свои разговоры, чтобы, не отдавая себе отчёта, прочесть написанное яркими буквами. Их речь становится рваной, лица то и дело застывают как восковые маски, но они этого не замечают. Рекламщики знают, как привлечь их внимание: движущимися картинкам, ведь движение само по себе притягивает взгляд – наверное, это какой-нибудь полезный механизм, помогавший косматым предкам распознать подкрадывающегося хищника. Даже если они не запомнят рекламный слоган, пробежав его глазами, он вопьётся в их мозги как рыболовный крючок и в нужный момент заставит купить, купить, купить.