Чтение онлайн

Выйдя на улицу, он пошатывался. В темноте улиц были видны только несколько окон, в которых еще теплился свет. Насмешливый голос в его голове произнес.

— Принцу стоит быть осторожнее со своими желаниями.

Он устало закрыл глаза, прежде чем отозваться на него.

— Что ты от меня хочешь?

— Мне нужна была только одна ночь. И я её получила.

— Отпусти меня.

— Трудно отпустить того, кто никогда и не был моим. Вы свободны. Я свободна. Мир огромен. Мы, возможно, даже никогда не встретимся.

— Тогда почему мне так больно…. Это ведь не любовь. Я знаю любовь. Она легка и доверчива как бабочка. Я тысячу раз видел её и слышал прикосновение крыльев. Она не вбивает осколки стекла в сердце. А ты… Кто ты?

— Принц, вы задаете слишком много неправильных вопросов.

— Где ты? Давай встретимся, и я спрошу об этом глядя в твои глаза.

Смех таял, а холодные капли забирались за ворот рубашки и заставляли вернуться в реальный мир. Через пару кварталов Бернар догнал его и молча пошел рядом. Они слишком хорошо знали друг друга. И оба знали, что некоторые вещи лечит только время. Целый вагон времени. И то без гарантированного результата.

Хрусткие в утреннем морозце лужи. Старый клен хмуро шелестел ветвями с остатками ярких остроконечных листьев. От сестринского корпуса до церквушки было рукой подать, но иногда преодолеть даже такое расстояние бывает не просто. Особенно, когда ветер наполнен предчувствием зимы. Тяжелая дверь напоминала о том, что Царствие Божие дается не просто так, поэтому когда удалось её приоткрыть и прошмыгнуть внутрь — это ощущалось настоящей победой. Голова под серой шерстяной и колючей косынкой чуточку гудела и чесалась, а ноги все никак не могли согреться, после короткой ночи.

Храм казался прибежищем, собравшим неприкаянные души в это неприветливое утро. Тепло и мерцание свечей. Запах ладана. И голос священника. «Как у Бога за пазухой», как говорил старенький священник, объясняя молодым послушницам, почему нужно стараться каждый день бывать в доме Божьем — «такого вы больше нигде не ощутите». Клонило в сон, и нестройный хор сестер усыплял еще больше. Народу на службе не много, еще и потому, что не сезон. Да и так скромный монастырь мало кто посещал: новые невзрачные корпуса, отсутствие громких святынь и прорекламированных чудес, все это вместе редко приходится по вкусу людям. Даже из епархии здесь не любили бывать — слишком тихо и провинциально. Даже похвалиться нечем, кроме нового колодца, выкопанного безвестным благотворителем.

Но мысли надо поворачивать от обсуждения и осуждения других. Мало кто помнил, каким было это место еще пять лет назад. Всё меняется и, возможно, даже паломники потянутся, соблазненные нетронутой тишиной и красотой этой глухомани. Слава Богу за все. Одернула себя девушка и попыталась сосредоточиться на славословии. Но молитва была неподъемным грузом, и сознание норовило сбиться что-то более близкое и понятное. Она не сразу поняла, что вместо слов, обращенных к Богу, прокручивает беседу с настоятельницей.

После ужина они сидели в её скромном кабинете. Единственным украшением комнаты был небольшой резной иконостас и лампадка. В остальном — еще одна комната старого дома, который отдали под монастырь. Со старым и подчеркнуто колченогим столом. Настоятельница что-то вязала и разговаривала вслух. Многие её фразы просто были неспешным рассказом о планах на будущий год и заботах. Ремонт крыши и приезд епископа вперемешку с уборкой овощей и спорами о границах монастырского участка в районной управе. Личный вопрос уставшей женщины с яркими молодыми глазами прозвучал неожиданно:

— Всё хочу спросить. Что тебя гнетет на самом деле?

Она в ответ удивленно хлопала глазами, но ответ выскочил мгновенно, как будто после долгих размышлений о происходящем.

— Больше всего — ложь. То как привычно становится говорить людям то, что они хотят слышать. Раз за разом. Но это не то чтобы гнетет. Это часть моего образа жизни. Часть работы.

— И ты каждый раз возвращаешься к этой своей…. работе…

— Да. Ничего не делать — еще страшнее. Если я остановлюсь, то сгорю от воспоминаний.

Пожилая женщина остановила мелькание спиц и внимательно глядя на неё ответила, осторожно покачав головой.

— Кто знает — Бог милостив.

Но её собеседница продолжала рассматривать собственное рукоделие и сказала, не поднимая глаз.

— Я уже пробовала. Вы знаете. И не раз. Но иногда с памятью справиться труднее, чем с внешним врагом. Слишком много боли и отчаяния. Слаба я еще в том, чтобы как-то смириться со всем этим. Молитесь обо мне, матушка.

Настоятельница встала, отложив вязание. Разговор этот уже давно крутился в её голове, но послушница, приехавшая на этот раз, только с поломанным ребром, была непростой. Далеко не всё о себе она рассказывала. Но даже того, чтоб было видно, хватало.

— Ты лукавишь, деточка. Монастырь это не санаторий, не укрытие и даже не больница, куда можно приползти, чтобы зализать раны нанесенные миром. Это фронт, где идет своя война. Духовная война…

— И мне здесь не место?

Пожилая женщина вздохнула. Горечь вопроса и взгляд исподлобья показали, что слова попали по больному месту.

— Этого я тоже не говорила. Я всегда рада тебя видеть, но ты приезжаешь сюда, как будто переждать и собраться с силами, а основная жизнь у тебя там снаружи. Тебе и там плохо и сюда ты не целиком приходишь. Потому и воспоминания твои возвращаются почти во плоти, что ты не можешь в согласие с собой прийти. Мне иногда кажется, что здесь тебе хуже, чем там. За оградой. Там ты хотя бы честна с собой.

— А здесь я вам лгу? — Горечь разговора жгла, проливаясь слезами, о которых она не вспоминала уже очень долго. Но мягкий и сочувствующий взгляд как будто касался её обнаженных нервов.

— Ну что я? Букашка я перед лицом Господа. Даже если и в чем-то обманешь — не о том речь. Ты боишься доверять людям, хоть и пытаешься облегчить жизнь здесь всем. Наверное, кроме самой себя. Мой ведь путь сюда тоже не розами был усыпан. Как и любой из сестер. Не хочу даже сравнить, кому тут тяжелее пришлось. И не смотри на меня так. Сестры переживают, слыша, как твои кошмары вырываются по ночам. И я переживаю за тебя. Но тебе придется чем-то пожертвовать, если ты хочешь жить дальше по-настоящему. Отдай свою ношу Тому, кто сможет о тебе позаботиться…

— Не могу я простить и забыть. Они у меня все отняли… Как я после этого… Я стараюсь молиться… — Слезы уже душили её заставляя слова застревать и рассыпаться на бессмысленные конструкции из букв. А настоятельница осторожно коснулась её плеча.

— Тем людям — Бог судья. Не мое дело советы давать, как вымолить смирение перед тем, что тогда произошло с твоей семьей. Да и не о том я. Ты как будто себя простить не можешь, что выжила. Вот и наказываешь одиночеством и болью…

— А что же мне делать? Найти себе мужа, завести детишек? И сделать вид, что ничего не было…