Чтение онлайн

В эту минуту возвращается Эрлинг Арве с подносом, на котором дребезжат чайные чашки. Ставит его на стол, садится в кресло подле Гертруд.

– Мы тут о Фредрике говорим. Я сказала, что он постоянно о чем-нибудь тревожился. Правда ведь?

Эрлинг Арве кивает и, наклонясь вперед, начинает расставлять чашки и блюдца.

– Пожалуй, можно и так сказать. Но другие назвали бы его человеком заинтересованным и неравнодушным.

– И к чему же он был неравнодушен? – спрашивает Карен, принимая чашку.

– Во всяком случае, не к церкви. – В голосе Гертруд сквозит неодобрение. – А в остальном его беспокоило все, большое и малое. Окружающая среда, понятно, всякие там выбросы и загрязнения, скудеющие рыбные ресурсы и прочее. Вдобавок случившееся в Гудхейме. Фредрик ужас как возмущался.

– В Гудхейме? – переспрашивает Карен. – А что там случилось?

Гертруд оборонительным жестом вскидывает руку, будто не в силах продолжать, и священник, успокаивая, кладет ладонь ей на плечо. Карен вопросительно смотрит на Бюле, и тот поясняет:

– Мегалиты. Кто-то, видать, развлекался, дырки в камнях буравил. Не иначе, юнцы. И ведь эти вандалы там уже не впервые бесчинствуют. Прошлой весной они целой ватагой пытались своротить одну из глыб, ясное дело спьяну. Спасибо, туристы не дали. Помнится, иной раз кто-то и надписи малевал.

Одно дело – малевать надписи и совсем другое – дырявить древние камни, думает Карен. Без шлямбура не обойдешься.

– Давайте вернемся к сочельнику, – говорит она. – Фредрик долго у вас пробыл?

Гертруд Стууб отвечает не сразу:

– Точно не помню, однако уехали они не позднее трех – половины четвертого. Мы ведь обедали. Габриель спешил вовремя вернуться с детьми домой, так он сказал, но мне ли не знать, выпить ему не терпелось. Здесь-то не разгуляешься. И он вызвался подвезти Фредрика. Должно быть, считал, что негоже деду на старости лет в потемках шастать.

Гертруд захлестывают воспоминания о последней прогулке брата, она всхлипывает и съеживается в кресле. Карен делает паузу, звенит фарфор, все прихлебывают чай.

– Ну как вы? Можете продолжить? – спрашивает она через несколько минут, перехватив взгляд Гертруд.

Та утирает нос, кивает.

– Поговорим о первом дне Рождества. Вы упомянули, что ходили к утрене и забеспокоились, когда Фредрик не появился.

– Все-таки я была не вполне уверена, что он не пришел. Обычно он появляется в последнюю минуту и садится где-нибудь в заднем ряду. Верно?

Она смотрит на Эрлинга Арве, и тот согласно кивает.

– Верно, на рождественской утрене в церкви обычно полно народу, – говорит он, и Карен угадывает в его голосе легкую нотку горечи.

Видно, даже на Ноорё религиозности поубавилось. И все равно паствы у Арве на службах куда больше, чем у священников на Хеймё, думает она и вспоминает слова матери: “Хоть гори все огнем, а застольную молитву они непременно читали и в церковь ходили каждое воскресенье”.

– А после утрени, когда вы поняли, что в церкви его не было, вы, стало быть, решили поискать брата?

– Да, несколько раз пробовала дозвониться ему из дома. Думала поначалу, что он просто проспал. Честно говоря, вообще-то хотела высказать ему все, что думаю по этому поводу. Но после нескольких безответных звонков я встревожилась и решила поехать к нему на велосипеде.

– На велосипеде? – с нескрываемым удивлением переспрашивает Карен.

Это она сейчас убита горем, но вообще-то сил ей, по всему судя, не занимать. Наверно, она и намного моложе, чем кажется.

– А что? Снег стаял, никаких проблем, в других случаях езжу на финских санках. Прямо по мху, считаные минуты – и на месте, только через мост, понятно, пешком.

– Значит, вы ездили к Фредрику домой. Внутрь входили?

– Конечно, – отвечает Гертруд, явно удивляясь этакой непонятливости. – Сперва постучала, потом вошла. У нас здесь такой обычай.

Краем глаза Карен видит, что Бюле наклоняется вперед: не хуже ее понимает, как это важно.

– В доме все выглядело как обычно? – непринужденно спрашивает Карен. – Ничего особенного вы не заметили?

– Нет, а что там могло быть особенного? Не прибрано, всегдашний кавардак, кофейная чашка на столе, масло возле мойки, но ничего особенного. Фредрик, он такой.

– Вы обошли дом, искали его?

– Нет, а зачем? – спрашивает Гертруд. – Я сразу поняла, что он ушел; поводка-то в коридоре не было.

Она переводит взгляд на собаку, сидящую у ее ног, протягивает свободную руку, гладит мягкую шерсть. Другая рука по-прежнему лежит на Библии.

– Да и Сэмми непременно бы выскочил навстречу, будь Фредрик дома, – продолжает Гертруд. – Я сразу поняла, что он вывел собаку на прогулку.

– И тогда встревожились? О чем вы подумали? Что могло случиться?

– Сказать по правде, я не знаю, что заставило меня пойти на поиски. Какое-то ощущение, будто я знала: что-то здесь нечисто.

Гертруд Стууб опускает глаза, будто открытая Библия даст ей ответ. Потом наморщивает лоб, бережно разглаживает ладонью густо исписанные страницы, и Карен угадывает едва заметную улыбку.

– Я только сейчас поняла, – говорит Гертруд с совсем новым выражением на лице. – Конечно, это меня Господь надоумил. Это Он велел мне искать Фредрика.

Горестное выражение разом сменилось чем-то вроде спокойной уверенности. Карен встречается с ней взглядом и заставляет себя улыбнуться в ответ. Она часто, и не без зависти, замечала, что глубокая религиозность может стать человеку утешением в беде. Но замечала и другое: та же религиозная убежденность может внушить человеку и иллюзию собственной правоты. Дать ему повод извлекать личную выгоду под прикрытием набожного фасада. Гертруд Стууб, пожалуй, искренна в своей вере. Тут скорее есть риск, что она впадет в религиозный экстаз, думает Карен, с тревогой глядя на улыбающуюся женщину.

Только вот сохранится ли в глазах Гертруд это блаженное выражение, когда она уразумеет, что едва не столкнулась с убийцей брата.

Поясница болит, когда Карен заворачивает на парковку возле люсвикской паромной пристани. Наверно, парковки есть и поближе к центру, но здесь она уверена, что персонал пароходства, который посменно работает в расположенных рядом офисах, в известном смысле присматривает за машинами.

Она осторожно вылезает из “форда”, достает с заднего сиденья большую сумку, собранную вчера вечером. Затем, упершись обеими руками в дверцу, расправляет спину, чувствует, как стреляет в правое бедро. Часы за рулем в сочетании с неравномерной нагрузкой в то время, что она провела на ногах, дают себя знать. Особенно на скользких горных склонах возле карьера она постоянно чувствовала колено и неловко старалась уменьшить боль. Глянув на часы, Карен направляется к главной улице. Сегодня утром, направляясь с Кнутом Брудалем в амбулаторию, она заметила в одном из угловых домов паб. Тогда он был закрыт, однако есть надежда, что сейчас ее угостят желанной пинтой пива. Или двумя.