Чтение онлайн

Слабый запах чада ударяет в нос, когда она открывает дверь и входит в большое, почти квадратное помещение. Десятка два мужчин сидят у стойки и за столиками, одни особняком, другие группами. Все взгляды устремлены на экран телевизора, висящего на стене. Карен выбирает пустой столик у окна, волоком подтаскивает туда сумку и тоже бросает взгляд на экран. “Манчестер юнайтед” против “Сундерланда”, отмечает она, короче говоря, шансов одержать победу на своем поле весьма мало. Она проходит к стойке, достает из кармана куртки бумажник.

Женщине за стойкой на вид около семидесяти. Этакий гибрид поблекшей красоты секс-бомбы и живого материнского тепла. Платиновые волосы уложены аккуратными локонами, рот тщательно подкрашен, в вырезе джемпера между крепкими грудями висит золотой крестик на тонкой цепочке. Когда Карен подходит, лицо барменши озаряет настолько прелестная улыбка, что ее не портит даже пятнышко вишневой помады на переднем зубе.

– Привет, лапочка, чем могу служить? – спрашивает она, и Карен чувствует, что невольно тоже расплывается в широкой улыбке. Наперекор боли и усталости.

Быстро оглядев череду пивных кранов, она обнаруживает свой любимый сорт:

– “Спитфайр”, будьте добры. – И добавляет: – А еще четвертинку “Грота”.

Просто немножко поразведаю, раз уж собираюсь на винокурню, внушает она себе. Собственно, платить должен бы Смеед.

– Какого вам, дорогая? У нас есть все варианты.

Женщина широким жестом обводит полку за стойкой, где выстроились разные бутылки с хорошо известным логотипом.

– Даже не знаю. – Карен изучает ассортимент. – Ну, пожалуй, “Олд стоун селекшн”.

Определенно надо поразведать, думает она и косится на изображение гудхеймских мегалитов, украшающее этикетку.

– Да вы садитесь, я скоро подойду.

Скованно выпрямив спину, Карен охотно возвращается к своему столику у окна. И когда проходит между мужчинами и телевизором, чуть опускает голову, чтобы не мешать им смотреть.

Садится, обводит взглядом помещение. Типичный доггерландский паб, оборудованный явно по британскому образцу. Только вместо изображений лошадей, охотничьих рогов и собак стены украшены морскими мотивами и инвентарем. К потолку подвешена всенепременная рыбачья лодка, на одной из стен – перекрещенные весла, а над барной стойкой – опять же всенепременные сети со стеклянными поплавками. Точь-в-точь как в лангевикском “Зайце и вороне” или в любом другом из тысяч пабов, которых на Доггерландских островах по-прежнему хватает.

“Лучшее, что британцы принесли в здешние края”, – говаривал ее отец.

В этой оценке он был не одинок. Самые закоснелые из старых чудаков-проскандинавов, негодующие на огромное западное влияние, и те частенько произносят свои иеремиады не где-нибудь, но в местном пабе. Причем иные упорно именуют Доггерланд, как в старину, – Вестмаркланд, а заодно угощаются очередной пинтой эля или порцией виски.

Однако и этой культуре грозит опасность: в Дункере и в Равенбю с пабами все больше конкурируют винные бары и микропивоварни с собственными распивочными, которые возникают в молодежных кварталах как грибы после дождя. Новенькие, без характерного плесневого запаха, что идет от ковролина, за многие годы пропитавшегося пролитым пивом. Тем не менее Карен чувствует себя в таких вот старых пабах куда уютнее. Среди мужиков, которые при твоем появлении и бровью не поведут. Там можно спокойно посидеть одной, и никакие ищущие компании типы к столику не подкатят, не спросят с надеждой: “У вас такой одинокий вид, можно присесть?”

Карен вынимает две записные книжки. Маленькую узкую, помещающуюся в кармане куртки, и большую, в переплете из чертовой кожи, которую носит в сумке. В тот же миг перед ней ставят поднос с пинтой эля, стопочкой светло-желтого виски и мисочкой обжаренных красных водорослей. Карен поднимает глаза.

– Спасибо. Можно задать вам вопрос? В Люсвике сейчас найдется гостиница, или, может, порекомендуете хороший ночлег с завтраком?

– А как же, “Риндлерс” на Лотсгатан. Но если вам просто нужна удобная кровать с чистым бельем, то я сама могу предложить комнату. Три сотни марок включая завтрак. В “Риндлерсе” по меньшей мере втрое дороже.

– Согласна, – говорит Карен. – Возможно, я останусь на несколько дней, если не возражаете. Карен Элисабет Хорнби, – добавляет она, протягивая руку.

– Эллен Йенсен. Нисколько не возражаю. Можно спросить, что вас сюда привело? Я слышу, вы с юга.

– Работа, – коротко отвечает Карен и тотчас добавляет: – Я из полиции, расследую смерть, случившуюся здесь, на острове.

– Фредрик Стууб, ну да, я так и подумала. Слыхала нынче утром. Выходит, это был не несчастный случай?

– Пока рано делать выводы, при подобных обстоятельствах мы всегда проводим расследование, на всякий случай.

– Да, трудно представить себе, чтобы кому-то понадобилось убивать старого чудака.

– Вы его знали?

Эллен Йенсен качает головой:

– Он обычно бывал здесь после работы, вот и все. Много лет приезжал на пароме ровно в половине шестого. Заходил на досуге выпить стаканчик, как и многие другие.

– Насколько я поняла, он был учитель на пенсии. А работал, значит, не в люсвикской школе?

Эллен Йенсен, откинув голову назад, от души смеется:

– Он бы осерчал, услышав такое. Обида ведь, по крови-то он был Хусс, что ни говори. Нет, Фредрик Стууб преподавал в Университете Равенбю. Химию или биологию, что-то в этом роде. Во всяком случае, здешних сопляков чтению не учил. – Она опять смеется и забирает пустой поднос. – Скажите, когда показать вам комнату. Могу включить все в один счет, не возражаете?

– Спасибо, так и сделайте.

Дискуссия со Смеедом подождет.

Примерно час спустя она садится на кровать в своей комнате и отмечает, что, как и обещала Эллен, кровать вроде бы удобная, а комната чистая и аккуратная. Но до ужаса безвкусная. Помимо ковролина с коричневым узором, обоев с медальонами и чайника цвета авокадо, везде и всюду сплошные безделушки. Искусственные цветы, на маленьком письменном столике – несколько фарфоровых собачек, на стене – старинный охотничий рог и картина, в ядовитых красках изображающая солнечный закат, Карен с отвращением невольно отводит взгляд. Над изголовьем кровати – прежде чуть ли не обязательное украшение всех доггерландских заведений: сердце, а по бокам якорь и крест, на сей раз из светло-розового гипса. Вера, надежда и любовь. Но Карен как раз сейчас ничего такого не испытывает. Господи, ну почему я не пошла в “Риндлерс”, думает она.

Она встает, подходит к окну. Уже стемнело, но свет паромного терминала сообщает, что комната все ж таки с видом на море. Она достает мобильник, вызывает номер матери. Элинор отвечает после четвертого сигнала, радостно переводит дух.

Карен не спрашивает, отчего она запыхалась.

Выслушав домашние новости: нет, с голоду никто не умер, доели вчерашние остатки. Да, все разъехались, конечно, кроме Лео и Сигрид. Нет, никаких проблем, Сигрид обещала подбросить их в аэропорт. Что ты сказала, дорогая? Харри передает большой привет. Как там твои дела, надолго задержишься? – Карен заканчивает разговор и намеревается вызвать номер Юнаса Смееда. Сейчас отчитается за день и спросит насчет видов на подкрепление, но тут раздается входящий звонок. Сёрен Ларсен написано на дисплее, и, отвечая, она чувствует укол совести. Половина седьмого, не больше, а она, не сказав Ларсену ни слова, закончила рабочий день.

– Привет, Эйкен, – весело говорит Ларсен. – Ты куда подевалась?

– Я в Люсвике. Только что заселилась в комнату над пабом на Шеппаргатан. – А ты-то где? Только не говори, что по-прежнему в доме Стууба.

– Черта с два. Мы с Кнутом сидим в гостиничном ресторане, только что сделали заказ. А почему ты над пабом? “Риндлерс” – вполне приличная гостиница. У них и баня есть, и джакузи. Мы вообще-то думаем искупаться после ужина.

С тяжелым вздохом Карен проклинает свою судьбу. Понятно, сидеть в джакузи с Патом и Паташоном соблазн невелик, но спине наверняка бы полегчало после получаса в горячей ванне. А вместо этого она сидит в цветастой келье, глядя на мерцающие огни пустой паромной пристани.