Чтение онлайн

Люстиг уверял, что все эти россказни верны лишь отчасти. На самом деле минометчиков из первой роты действительно взяли под арест после драки в Заксендорфе. Только причиной ареста стал вовсе не избитый хозяин и его оскорбленные в лучших чувствах близкие родственницы. На беду парней как раз в то время, когда они веселились вовсю, к этому самому дому пожаловал наряд полевой жандармерии.

– Ты представляешь, Отто? – ухохатываясь, сообщал Люстиг. – Прямиком к этому дому. Видать, этот дядюшка, пригревший сиротку, – оборотистый жук. Приторговывал шнапсом – будь здоров! И ищейки из полевой жандармерии у него тоже отоваривались. А сиротка эта, говорят, деваха с такими формами, что я бы сам ее взял в племянницы без оглядки. Ну вот, и представь: заваливают господа жандармы внутрь, а там у наших минометчиков уже дым коромыслом. Вся семейка летает по дому, как мины калибра 150 мм… Хе-хе… А парни наши уже в зюзю наклюкались. Жандармы их попытались утихомирить, а те – с кулаками. Говорят, даже стрельбу затеяли. Короче, отоварили полицаев так, что мама родная и комендант не узнали… Мало того, наши олухи еще орали, что скорее сдадутся русским свиньям, чем полевым жандармским крысам…

Люстиг уже хохотал вовсю. Его просто распирало от комичности ситуации.

Отто не находил в этом ничего смешного. На месте этих минометчиков мог оказаться любой. Каждый в батальоне был на взводе и мог сорваться в любую минуту. Причиной тому было тоскливое отчаяние, которое все сильнее пропитывало мысли, дела, повседневные заботы солдат. Надежды не было, надежда, как кислород, испарялась по капле, уступая место удушливому, болотистому туману безысходности.

Товарищ Хагена словно только что заметил, что тот не разделяет его отличного настроения.

– А потом… – вдруг, вместе с тяжелым вздохом выдохнув из себя все веселье, сокрушенно произнес Люстиг. – С утра приехали за ними прямо на позиции… И жандармерия, и из комендатуры. С автоматами наперевес, на четырех «Цундаппах» [7] . Представляю, какое было зрелище… У всех лица злющие. Хайнц мне рассказывал. Ты знаешь Хайнца из первой роты? Нет? Старший сапер… Так вот… Первая рота на развилке окапывалась… Ну, где дорога из Заксендорфа на Альт-Тухенбах. Ну все, из блиндажа вывели обоих. А те – с бодуна, не помнят ни черта, что они кричали, с кем дрались. А полицаям что? На «зеленых слонов», в коляски посадили и – тю-тю…

Он явно ожидал, что Хаген проявит любопытство и спросит, что дальше. Но Отто молчал, раз за разом всаживая лезвие своей саперной лопатки в мокрый грунт.

– Теперь уже все… – сокрушенно выдохнул Люстиг. – Вчера расстреляли обоих…

Отто на мгновение перестал копать и растерянно посмотрел на Люстига и промолчал. Люстиг ухмыльнулся. Видимо, он был доволен произведенным эффектом. Еще бы, вон как его новость шокировала Хагена. Лицо товарища, и без того худющее, вытянулось и совсем осунулось.

– Эй, ты чего? Жалко стало этих дурней? Сами нарвались… – ободряюще хлопнул его по плечу Люстиг. – Надо тебе, Отто, лучше питаться. А то похож на… военнопленного…

– Типун тебе на язык… – проговорил Хаген.

– А ты суеверный? – снова хихикнул Люстиг. Он никак не мог совладать со смехом, который все время разбирал его. – Я вот думаю: те парни… ну, которых в расход пустили… Они тоже, наверное, были суеверные… Да только ни черта им не помогло. В комендатуре им измену родине припаяли. Мол, они намеревались сдаться врагу, причем открыто агитировали за это. Представляешь, до чего додумались?

– Откуда ты все это знаешь? – не выдержав, спросил Отто.

Люстиг вдруг перестал смеяться. С его лица, мясистого, изрытого оспинами, исчезли всякие наметки озорства. Он ничего не ответил, только молча посмотрел на Отто с какой-то недоброй, пристальной неприязненностью.

Отто продолжил молча махать лопаткой. Эх, не надо было его дразнить. Хотя, с другой стороны, сорвалось – значит, по делу. Пусть поменьше сам свои вопросы задает. А то разыгрывает тут из себя рубаха-парня…

Сам Отто предпочитал помалкивать по поводу того, что и так было для него очевидным. Русские уже окопались на правом берегу Одера, и ни тяжелая артиллерия, ни стаи бомбардировщиков «люфтваффе» не смогли их спихнуть обратно в реку. Они вгрызлись в этот берег зубами и теперь нацеливают свои клыки на Зеелов. Да, эти высоты неприступны, и тысячи солдат днем и ночью работают до изнеможения, чтобы они стали еще неприступнее. Но все равно, к черту, к черту, к черту!..

К черту все эти россказни про неприступность высот, невиданную доблесть рыцарей Вермахта и про приказы фюрера, снизошедшие на него свыше. Эти проклятые русские… Они пришли с востока, и у них накопилось столько злобы и ненависти, что остановить их нельзя никакими преградами, пусть даже самыми неприступными. Злоба и ненависть неслись с востока, как лавина, сокрушающая все на своем пути. Такова была очевидность, которая гнездилась глубоко в сознании Отто. Когда по ночам он, вздрагивая, слышал в блиндаже ухающую канонаду артиллерийского обстрела или гулкие взрывы и рев «юнкерсов», когда бомбили переправу через Одер, он знал, что это гудели не взрывы снарядов и авиабомб. Это нарастал гул надвигавшейся лавины…

Русские уже захватили Кюстрин и продолжают расширять плацдарм. Скоро они возьмутся за Зеелов и за пойму, окружавшую высоты. Отто чувствовал это всем своим насквозь пропахшим окопной землей нутром. Но делиться этими ощущениями с Люстигом он был не намерен. Кто знает, может, этот Люстиг специально его провоцирует, чтобы потом все выложить как на блюдечке тому же Дамму. Или он сразу сообщит в тайную полицию? И откуда он знает о том, что Дамм попал в войска из Дрезденской школы в чине фанен-юнкера?

Неискоренимое желание поболтать по душам на запрещенные темы, излишнее любопытство и вопросы – вот первые признаки стукача. Эту истину Хаген успел твердо усвоить за время пребывания в этом фронтовом аду. Хаген не спешил с ходу записывать Люстига в доносчики, ведь им в одном расчете воевать, но все же… Береженого Бог бережет…

Люстиг был № 1 в расчете – стрелок «панцершрека» [8] , а Отто всего лишь заряжающим. Впрочем, это всего лишьпроявлялось лишь иногда, во время рытья окопов. Они с Люстигом оставались с глазу на глаз, как сейчас, и тогда «номера 1-го» заносило. В повседневном солдатском быту особо помыкать собой Отто никому не позволял. Исключая случаи, прописанные субординацией.

На занятиях по огневой подготовке каждый наматывал круги на пузе с тяжеленным «дымоходом», невзирая на номера расчетов. Командир подразделения истребителей танков лейтенант Дамм добивался от своих подчиненных универсализма. Он так это называл. Отсутствие фронтового опыта и практических боевых знаний он наверстывал бесконечной муштрой и бестолковыми, но изнуряющими упражнениями. Видать, этому его хорошенько научили на плацу дрезденской военной школы.

– Я научу вас!.. Мои солдаты сумеют незаметно подобраться к русскому танку! – кричал он, наблюдая, как очередной стрелок, в полной выкладке, с винтовкой, да еще навьюченный «дымоходом», на пузе преодолевает тренировочную двадцатиметровку от крыльца до курятника. Дополз, вскочил, произвел выстрел.

Конечно, выстрел был имитацией, но грязь на шинели и брюках и боль в локтях – самыми настоящими. Ребро защитного экрана и направляющая труба упирались и давили в спину того, кто изображал стрелка. Рядом полз тот, кто в этот раз изображал заряжающего, и ему тоже приходилось несладко, ведь надо было тащить с собой ящики с запасными зарядами. После прохождения очередной двадцатиметровки номера менялись ролями: стрелки становились заряжающими, и наоборот.