Чтение онлайн

Кто-то из бойцов отлепился от стены дома и, подбежав к раненому, попытался оттащить его в безопасное место. Аникину показалось, что это был Буряк. Омельченко потерял сознание, и по лицу Буряка было хорошо видно, как тяжело ему было в одиночку тащить обездвиженное тело. Вокруг них засвистели пули.

– Прикрыть!!! – истошно закричал Аникин, вскидывая автомат и посылая очередь вдоль стены дома, к которому притулился танк Шаталина.

Стрельбу вели из оконных проемов этого здания. Кому-то из фашистов удалось выжить даже у основания водонапорной башни. Оттуда доносились винтовочные выстрелы, одиночные, но выпускаемые часто-часто, с каким-то ожесточенным упорством.

С этой стрельбой быстро разобрались танковые пулеметы, плотной очередью взрыхлив каждую щель вокруг остова упавшей башни. Ее основание теперь напоминало гнилой пенек гигантского, неудачно выломанного, стального зуба.

Одновременно с пулеметной стрельбой «тридцатьчетверка», отвернув ствол башенного орудия в сторону, начала движение вперед, передними гусеницами осторожно продавливая себе путь среди металлолома.

Штрафники, используя танк как защитный экран, тут же заняли позицию вдоль правого борта, ведя огонь по окнам дома, из которого немцы стреляли в сторону Буряка, который тянул по мостовой беспомощного Омельченко.

От этой группы отделился боец Шпаликов. Повернувшись спиной к стрелявшим в него, он бросился сквозь щелкающие по мостовой пули к Буряку. Подбежав и подхватив раненого под мышку, он вместе с Буряком стремительно потащил Омельченко к массивной деревянной двери дома напротив.

Проводив их взглядом, Аникин по инерции поднял глаза выше. Реакция сработала быстрее, чем он успел осмыслить ситуацию. Из крайнего правого окна второго этажа высовывался человек в грязно-сером кителе и такой же серой кепке. На плече у него лежала труба гранатомета, увенчанная конусообразной гранатой, значительно больших размеров, чем у фаустпатрона. Граната была направлена в сторону «тридцатьчетверки».

Позиция для стрельбы по танку у немца была неудобная, так как откос окна закрывал нужный ракурс. Поэтому «фаустник», свесив левый локоть наружу, вылез почти всем туловищем за границу подоконника, грозя выпасть на улицу. В таком положении его и настигла очередь, выпущенная Аникиным из его «папаши».

Фашист в один миг оброс красными фонтанчиками. Словно заряд электрического тока прошел сквозь него, вырвав из рук трубу гранатомета и бросив ее вниз вместе с брызгами крови.

Внимание Аникина уже переключилось на здание слева. Со стороны дома, в который Буряк и Шпаликов втащили раненого Амелю, по окнам противоположного здания стреляли люди Шевердяева. Они использовали укрытия в несколько этапов, стараясь не отставать от экипажа Шаталина: от угла дома стремительным рывком к мешкам вокруг развороченной «зенитки», оттуда – гусиным шагом вдоль искореженных листов обшивки водонапорной башни.

Плотный огонь со стороны штрафников, двигавшихся под прикрытием танка, и группы Шевердяева дал свои результаты. Немцы не могли нос высунуть из оконных проемов здания. Не дожидаясь, пока они очухаются, Шева и его бойцы с ходу вошли в дом, принявшись выкуривать немчуру из каждой комнаты.

Аникин в этот момент уже бежал вместе с остальными в фарватере шаталинской «тридцатьчетверки». По пути он вновь на короткое время потерял из виду Жижевича. Когда тот, запыхавшийся, но со счастливой физиономией, снова возник рядом, Андрей не удержался, чтобы не поинтересоваться причиной такой неуместной радости.

– Во, трофей, таварищ камандзир… – с гордостью произнес Жижа, демонстрируя запросто закинутую на плечо, на манер копья, трубу гранатомета «панцерфауст».

– Во черт… Ты ж нас всех укокошишь… – только сумел вымолвить Аникин.

На миг он даже растерялся. Одноразовый гранатомет был во взведенном состоянии и мог сработать при любом неосторожном движении парнишки. Но уж больно ухарский вид был у Жижевича.

– Смотри, на кнопку не нажми… Вот эту… – пальцем ткнул Аникин.

– Зразумеу… – радостно промычал в ответ счастливый Жижевич.

Хаген смутно помнил, как он очутился в пролеске, в который упиралась невысокая дамба, сопровождавшая канал. Пока он отлеживался в сыром осиннике, зажмурив глаза, внутри его головы продолжало полыхать пламя взрывов истошно ревущихся мин. Полковые минометы обрушили на поле целый град смерти. Немецкие минометчики поддержали попытку стрелкового батальона контратаковать русских. Только никакой попытки не получилось. Русские зацепились за взятые штурмом траншеи, а их артиллерия смешала позиции вражеских минометчиков с землей.

И Отто смешался с землей. Наверное, он некоторое время находился без сознания. Он и сейчас, напрягая память, не мог зримо воссоздать, что с ним происходило после смерти Ранга. Зато лицо Ранга – восковая маска с темно-красной струйкой крови в углу белого рта – все время стояло перед глазами. Как будто он надел эту маску на себя. Что ж, вполне возможно, что Готлиб передал ее Отто по праву наследования, вместе со своим смертным жетоном. И жетоном несчастного Штайма.

Больше в сознании ничего не осталось. Только какие-то осязательные ощущения: земля, дымящиеся воронки, убитые солдаты. И ужас, смертельный, животный ужас, который заставлял его, зажмурив глаза, переползать через трупы, как через земляные бугорки, и ползти, все время ползти вперед.

Ни одного живого, только смерть, ревущая и стенающая, как изголодавшаяся стерва, впавшая в истерику, и в этой истерике вздымающая землю до неба, перетряхивающая ее, как замызганную тряпку, за которую зацепилась обреченная вошь, букашка, человеческое насекомое – он, Отто Хаген…

Когда Отто открыл глаза, он так и не решил, спал он или просто бредил. В нем боролись две равновеликие силы. Одна словно говорила ему: лежи, и будь что будет. Всё к черту, лежи, отдыхай, ты устал, ты смертельно устал… Эта сила обволакивала мозг и тело, словно в саван, укутывала его в свою сладостную паутину.

Другая сила обладала не меньшей мощью. Она тоже говорила, нашептывала одно и то же слово в самые уши: беги, беги, беги… Эта сила была страхом, древним, как мир, может быть даже древнее. Он был древним, как эта война, рыщущая вокруг.

Страх оказался сильнее усталости. Русские могли найти его в любой момент. Эта мысль пробуравила Отто насквозь, до самой хлюпкой поверхности лежалого перегноя, выстилавшего землю в осиннике.

Хаген с трудом перевалился со спины на живот и пополз вперед. Он видел перед собой только часто-часто торчащие толстые стволы старых осиновых зарослей и проглядывающую за этим частоколом, унылую серость неба. Свет неба был такой тоскливый и приглушенный, что непонятно было, начало ли смеркаться или это пасмурный день свесил до самой истерзанной смертью земли свою отвратительную бряклую утробу.

И Отто полз по этому склизкому нутру, вслушиваясь в грохот орудийной канонады, рев летящих мин, автоматную и пулеметную стрельбу. Ему казалось, что кольцо этих звуков сужается, подбираясь к нему со всех сторон, как мерзкий частокол нескончаемых осин, через который было невозможно пробраться.

Хагену показалось, что он полз бесконечно долго, пока, наконец, подлесок не закончился и он не очутился в заросшей кустарником ложбине, вплотную примыкавшей к проселочной дороге. Огибая осинник, она тянулась с северо-запада, видимо, со стороны дамбы, которая осталась где-то в стороне, далеко справа. Так казалось Отто, пытавшемуся на слух воссоздать картину того, что творилось на оставленном им поле боя.