Чтение онлайн

– И куда теперь этого Нефёдова?

– Откуда нам знать, мы люди маленькие. Только я так кумекаю, что вряд ли его совсем из авиации спишут. Наш Васька «Красный» (так за глаза называли Василия Сталина за рыжие волосы) покуражится любит. Разжалует из высоких чинов и посадит на «транспортник» вторым пилотом. А то и на осинизаторской бочке дерьмо заставит возить простым шаферюгой.

Как же так можно! – простодушно возмутился парень.

– Э, паря! У нас всё можно… Прикажут – петухом запоешь, не смотря на лампасы… Ну-ка, Гришаня, подай-ка мне ключ на десять.

– И за что его сняли?

– Да знамо дело из-за чего у этих генералов, да полковников склоки меж собой выходят: либо по пьяни рассобачились, либо бабу не поделили. А скорее и то и другое. Мужики то они молодые, хоть и при чинах.

Седовласый работяга на стремянке на секунду оторвался от починки топливного насоса и уже открыл рот, чтобы ещё что-то сказать помощнику. Но тут его взгляд наткнулся на присутствующего поблизости Нефёдова. Обнаружив прямо перед собой обсуждаемую персону, рассказчик чуть не свалился со стремянки. Борис даже поспешил к нему, чтобы поймать в случае падения. Но механик сумел восстановить равновесие и испуганно гаркнул:

– Здравия желаем, товарищ…

Мужик запнулся, пытаясь вспомнить, в каком звании нынче ходит знаменитый на все ВВС ас.

По живописному внешнему виду неизвестно откуда свалившегося сюда легендарного аса определить его чин было нельзя. Костюм «китайского добровольца» являл собой причудливую смесь китайского офицерского обмундирования и добротных американских вещей, купленных в лавках Харбина. На весь период фронтовой командировки иметь на форме знаки различия Борису не полагалось. Сам никогда не гнавшийся за чинами недавний штрафник нисколько не смущался своего «партизанского» вида. Такое положение вещей даже подразумевало немалые преимущества. Когда на плечах нет полковничьих погон, можно многое себе позволить…

– Вольно папаша, – объявил Нефёдов стушевавшемуся пожилому механику, – к чему формальности. Сам же говоришь, что я по пьянке погорел, да из-за баб. А с разжалованными за аморалку подполковниками можно без церемоний.

– Виноват, товарищ подполковник! – отчеканил механик и пояснил: – А мы вот с напарником регламентные работы с утра проводим.

– Хорошее дело!

Лётчик скалил зубы и щурился на механика каждой чёрточкой своего лица – весело и нагло.

– Только пить за помин души вновь преставившегося раба божьего Борьки Нефёдова рановато. Ты мне лучше скажи, папаша, что за отставка мне вышла. А то меня начальство уведомить забыло.

Пришлось механику рассказать о приказе, который он своими глазами видел на доске объявлений в канцелярии своей части. По словам техника, в том приказе чёрным по белому было сказано об отстранении подполковника Нефёдова от должности.

Прямо с аэродрома Борис попытался прорваться на приём к шефу, но капитан в приёмной Командующего после доклада начальству вышел к Нефёдову с каменным лицом. Он сообщил, что пока его принимать не велено. Сколько продлиться это «пока» генеральский адъютант не уточнил.

Ревнивый и щедрый к своим фаворитам, Василий был абсолютно безжалостен к тем, кто попадал к нему в немилость. Борис сразу почувствовал на себе, какова она – царская опала. В этот же день комендант общежития, в котором Нефёдов жил с семьёй до отъезда в командировку, объявил Борису, что он выселяется, как выведенный за штат офицер. Тут же в комнате появились трое солдат, которые в пять минут вынесли на улицу все вещички.

Встал вопрос, у кого остановиться, пока в высоких сферах будет решаться его вопрос. Нефёдов пошёл по знакомым и друзьям в поисках ночлега. Но многие из тех, кто ещё недавно настойчиво искал дружбы влиятельного друга «кронпринца», теперь под благовидными предлогами даже не пускали его дальше порога. От всех этих ссылок на внезапно наехавших родственников из провинции или заразного больного в доме у Нефёдова создавалось ощущение, будто кто-то оправился у него в душе.

Лишь старый фронтовой товарищ – ещё по Испании, не посмел не пустить в дом того, кто несколько раз спасал ему жизнь в Мадридском небе. Но и этот, отнюдь не робкого десятка мужик, не понимал пофигисткого спокойствия бывшего однополчанина.

– Он же Ста-али-н! – тыча пальцем в потолок, богобоязненно восклицал хозяин квартиры.

– Ну и что, что Сталин, – спокойно отвечал Борис, нарезая колбасу. Уже был разлит по гранённым стаканам коньяк.

– Да за ним же его отец – единоличный хозяин многомиллионной армии, Госбезопасности, лагерей! Да этот Васька тебя в порошок!

– Да, нет, он вообще-то мужик не злой, – не согласился Нефёдов. – У него зубы мелкие, плохие. А я давно заметил, что если у человека зубы не напоминают крепкие звериные клыки, значит, от природы он не хищник. Это бесконтрольная власть и людское лизоблюдство его испортило.

– Ну ты даёшь! – подивился наблюдательности бывшего сослуживца хозяин. – Только, что ты мне не говори, а меня от одной его фамилии дрожь пробивает.

Старый фронтовой товарищ увёл глаза в сторону и вдруг с размаху зло ахнул пудовым кулачищем по столу, да так, что посуда в буфете зазвенела:

– Страшная штука этот страх, Боря. Я когда с отрубленной осколком ступнёй в горящем «ишачке» 64 волочил за собой пару «Мессеров» над Брестом, так не боялся… Ты ведь знаешь, я из боя с поджатым хвостом никогда не бегал, от лобовых атак тоже не уклонялся. И когда после фронта в горкоме начинал – с гордо поднятой головой по первости ходил… Страх потом пришел, когда на моих глазах с честных людей мясо живьём стругали. Это на фронте смерть быстрая. А тут принято убивать медленно, никуда не спеша…

Хозяин дома рассказал, что в течение многих месяцев наблюдает за гражданской казнью невиновных людей, фронтовиков, партийцев с многолетним стажем. Ещё вчера уважаемых людей, орденоносцев подвергают публичному шельмованию. Обвинения выдвигаются самые нелепые. Один поплатился за то, что во время выступления на митинге сослался на какого-то британского экономиста, жившего ещё в XVIII. Второй слишком любил американские костюмы.

Вначале приговорённых прорабатывали на собраниях, заставляли каяться. Разные ублюдки кричали им в лицо всякую похабщину, а парализованные ужасом жертвы только оправдывались и клялись в верности партии и лично вождю. Но и это не помогало… Даже признавших за собой вину людей не оставляли в покое, у них отбирали рабочие карточки и одновременно не позволяли устроиться на новую работу, обрекая на нищету и голод.

Один из друзей хозяина дома, инвалид войны, бывший комсорг батальона сгинул в лагерях. Второму повезло больше, он умер во время очередной проработки от кровоизлияния в мозг и тем спас своих близких. Лишь после смерти травля прекратилась, мучители даже проявили великодушие – институтский парком разрешил профсоюзной кассе выделить семье покойника 56 рублей на кремацию его трупа.

– Цена человеку у нас 56 рублей, это я теперь знаю точно – уставившись в одну точку мутным взглядом, проговорил однополчанин. – И если в небе ещё можно уйти от расстреливающих тебя «Мессеров», то в этой жизни, коль за тебя всерьёз возьмутся, то непременно добьют…