Чтение онлайн

лентяев с поднятыми кулаками.

– Я вам покажу, как проклажаться! – крикнул он и занес руку для здоровенной затрещины

крайнему – белокурому парню лет тридцати, с красивым вдумчивым лицом. Но в это время он

заметил своего приятеля из политических, доктора, смотревшего на него упорным, строгим

взглядом. Руки Миронова опустились. Он ограничился легким пинком в спину крайнему,

больше для проформы, да густым потоком брани, которая, как известно, на вороту не виснет.

Ни белокурый, постарше, парень, ни его товарищ помоложе, в котором по волосам и

смуглому цвету лица можно было узнать южанина, ничем не ответили на обиду. Младший нес

на руках продолговатый комок всякого тряпья и платков, внутри которого шевелилось

маленькое живое существо – ребенок. За ним, еле передвигая ноги от усталости, шла молодая

баба – очевидно, его жена.

– Ишь барыня! – не мог удержаться конвойный. Баба как-то съежилась и ближе прижалась

к мужу, точно желая за него спрятаться. Но конвойный больше их не трогал. Пропустив еще с

десяток пар, он повернулся и пошел рядом с колонною, понемногу, как будто нечаянно,

отставая, пока он не поравнялся со старостой политических, взгляд которого помешал кулачной

расправе. Валериан продолжал себе идти своей дорогой, решительно не обращая внимания на

шагавшее рядом с ним начальство.

Миронов крякнул.

Никакого результата.

– Ведь вот какой народ, – проговорил он, как бы размышляя сам с собою. – Без брани да

зуботычины, кажись, щей хлебать не заставишь.

Молодой человек усмехнулся и повернул к нему свое красивое бледное лицо с маленькой

мягкой бородкой и густыми белокурыми кудрями, выбивавшимися из-под серой арестантской

шапки.

– А вы попробуйте, – сказал он.

– И пробовать нечего, – отвечал конвойный. – Скоты, батюшка, а не люди. Про иных

прочих я не говорю, – поспешил он прибавить. – Вы люди образованные.

– Ну, а те, которых вы чуть-чуть не побили, тоже скоты, по-вашему? – сказал молодой

человек, указывая головой на арестантов, шедших впереди за повозкой.

– Штундари-то? Ну, эти еще ничего себе. И за что только их гонят – в толк не возьму!

Смирный народ. Да ведь их никто и не трогает.

– Не трогает? А вы-то сами только что?

– Что ж я? Я ничего. Так разве, представление сделаешь, чтоб не зазнавались. Ведь чуть не

на сто сажен отстали. Не потакать же.

– Да разве они это нарочно? Смотрите, баба-то его совсем пристала. Того гляди упадет по

дороге. Вы бы вместо ругани хоть на повозку-то ее посадили.

– Ну вот еще! В карету не прикажете ли? – рассердился конвойный. – На всех повозок не

напасешься. Уж вы, Валериан Николаевич, того…

Трое арестантов, шедших за повозкой, были Павел с Галей и Степан-иконоборец. Степан

ссылался на каторгу, а Павлу наказание ограничилось поселением. Они встретились с

Валерианом в московской пересыльной тюрьме, куда Валериана привезли из Петербурга, а их с

юга. Несколько времени Валериан и конвойный шли молча.

– А скоро ли этап? – спросил Валериан. – Я тоже устал порядком по этой дороге.

– Скоро, – утешал его Миронов. – С час места. Эй, не отставай, подтянись! – зашумел он

снова.

Он прибавил шагу, чтобы нагнать голову колонны, не переставая все время покрикивать, и

вскоре штундисты услышали его голос и забористую брань у самого своего тыла. Галя

испугалась и, спотыкаясь в глубоком снегу, бросилась вперед.

– Чего ты надрываешься! – шепнул ей Павел, удерживая ее за рукав.

Миронов заметил это и повел усами, что у него было предвестником брани. Но вместо того

чтоб разразиться потоком сквернословия, он сказал:

– Эй, молодуха! Пристала на задние ноги? Иди на телегу, что ли!

Павел и Галя с удивлением посмотрели на конвойного, не зная, издевается ли он над ними,

или говорит серьезно.

Это колебание и удивление разом взбесили поручика.

– Ах ты ведьма киевская! – вскипел он. – Еще кочевряжиться вздумала! Ноги протянешь,

так мне ж за тебя отвечать. Пошла в телегу, коли велят. Эй ты, болван, стой! – крикнул он

погонщику. – Не слышишь, что ли, что тебя зовут?

Повозка съехала с дороги и остановилась. Павел помог Гале влезть.

– Дай мне ребенка, – сказала Галя.

– Ничего, я сам понесу, – отвечал Павел. – Я не устал.

– Нет, дай, ему здесь покойнее будет. Мне нетрудно держать.

Павел подал ей ребенка и побежал вперед на свое место в рядах. Повозка снова двинулась,

пристав на этот раз к хвосту колонны. Дорога перевалила через холм и пошла прогалиной,

поросшей густым хвойным лесом. Ветер утих. Неподвижный воздух потеплел, и хотя небо

потемнело и стало матово-серым, но казалось, что то было не от сгустившихся облаков, а от

приближения сумерек.

Покойно сидя на своей вышке и приятно покачиваясь на мягких мешках, Галя чувствовала

себя, как в раю. Ребенок был тоже, по-видимому, доволен. Он не ерзал, не шевелился и,

казалось, заснул. Заслонив его от света, Галя приподняла платок, закрывавший ему личико.

Мальчик не спал. Он зажмурился на минуту от света и поморщился в нерешительности,

расплакаться ли ему, или нет. Но повозка так приятно убаюкивала его легкой качкой, что

плакать решительно не, стоило. На мягких губках появилась улыбка, и он весело заболтал

ручонками. Галя вся просияла. Нагнувшись над ребенком, она стала целовать это маленькое

личико и эти красненькие ручонки и прижимать к груди это крохотное, беззащитное создание,

источник такого счастья и такого страдания. О, только бы Бог дал ей сберечь малютку! – думала

она. Сегодня утром мальчик что-то недомогал. Но за день он опять оправился, и она была

счастлива снова.