Чтение онлайн

– Это оттого, что с чистого воздуха, – со вздохом сказал Павел. – Дух тут тяжелый какой.

Ну да, Бог даст, обойдется.

Мальчику тяжело было дышать в этой переполненной народом комнате. Он был недоволен,

обижен такой переменой к худшему и считал себя в полном праве разразиться громким ревом.

Но после сытной груди и долгой прогулки на свежем воздухе его сильно клонило ко сну. и он не

хотел откладывать этого удовольствия и потому, ограничившись недовольным бурчанием, он

тихо засопел.

– Ну вот видишь, я говорил, – сказал Павел.

Галя успокоилась. Бережно положив мальчика к стенке, она легла с ним рядом, стараясь

вытянуться, чтобы занимать как можно меньше места, и закрыла глаза. Но ей не спалось.

Мальчик метался во сне, сбрасывая с себя материну кофточку, которой она его покрывала.

Потом он проснулся и стал плакать. Гале хотелось встать и укачать его на руках, ходя по

комнате, но она боялась, что потеряет свое место, если уйдет хоть на минутку. Свесив вниз

ноги, она стала укачивать ребенка, припевая ему вполголоса малороссийские песни. Ребенок,

казалось, успокоился.

– Песенник будешь, как батька! – любовно проговорила Галя.

Она положила мальчика возле себя и стала забываться сном, как он снова заплакал. На этот

раз она унимала его долго и не спускала с рук, пока он не заснул крепко. Она сама чуть не

валилась от сна и усталости, и едва только мальчик умостился в своем уголке, как она сама

упала на дорожный мешок, служивший ей подушкой, и тотчас же заснула тяжелым сном

полного изнеможения.

Сколько она проспала в эту страшную ночь, она не могла сказать. Тяжелое сознание

действительности не покидало ее ни на минуту. Она помнила, что она в Сибири, что ее гонят в

ссылку в какое-то бесконечно далекое нежилое место. Но зачем она попала в рудники? Павла

осудили ведь на вечное поселение, а не в рудники. А она так и вовсе осуждена не была. Она –

вольная, охотой идет за мужем. Зачем же ее в рудники пригнали? Ну да на все воля Божия.

Нужно все терпеть. Не ей, а им грех бабу с ребенком в рудники посылать. Она была в

арестантском костюме, с лопатою и что-то копала. В шахте было много всякого народа в таких

же нарядах, как она, и все работали. Баб она не видела – все мужчины, только Павла между

ними не было. Это отец Паисий так устроил по злобе, чтоб им не вместе работать. Рядом с ней

стояла тачка, куда она бережно накладывала руду, чтоб не потревожить своего Лукьянушку,

которого она уложила на той же повозочке. Он был спеленанный и чистенький, не то что на

этапе. В шахте было темно. Что-то вроде не то факела, не то лампадки освещало тот угол

шахты, где она работала. Кругом была густая темнота, наполненная шумом и криками: там,

видимо, копошились люди.

Вдруг из этой темноты выделилась какая-то человеческая фигура и направилась к ней. Хотя

она не видела ее, потому что стояла к ней спиной, но она чувствовала, как эта фигура все

приближается, и понемногу ею начинал овладевать удручающий страх. Ей хотелось обернуться,

хотелось бежать что есть мочи, но она не смела пошевельнуться с места и продолжала долбить

руду. Фигура между тем стояла уже за ее спиною, и вдруг в ее ушах раздался грозный окрик:

– Так-то ты копаешь, ведьма киевская!

Галя обернулась. "Теперь уже все равно!" – подумала она и узнала голос конвойного,

поручика Миронова. Только одет он был как-то странно и был очень свиреп. Никогда не думала

она, что человеческое лицо может быть таким свирепым. Он был весь красный, страшно

поводил усами, и из глаз его точно искры сыпались.

– Ребята, покажите-ка ей, как копать! – крикнул он.

Все побросали работу и с гиканьем и хохотом схватили ее и бросили в яму, которую она

только что перед тем выкопала.

– Щенка ее брось к ней, чтоб ей не скучно было, – крикнул Миронов, и кто-то бросил на

нее сверху мальчика, и со всех сторон на нее посыпались комки земли среди диких криков и

дикого гоготанья.

Их закапывали живьем. Тяжелая земля давила ей грудь. Она задыхалась.

– Господи, приимли мою душу! – вскрикнула она – и проснулась. Но она не тотчас пришла

в себя. Ей казалось, что она все еще во сне. В камере стон стоял от подавленного крика,

площадной брани. Один из игроков смошенничал, и его товарищи тузили его в углу.

Майданщик бросился их разнимать, рассыпая тумаки направо и налево.

– Будет вам, черти окаянные! – грозно закричал он. – Начальство накличите. За вас, чертей,

отвечать придется. Этак и убить недолго.

Он вырвал провинившегося игрока из рук его остервенелых товарищей и толкнул его

пинком в угол за свою стойку.

– Проспись, дурацкая башка, – сказал он, загораживая его своим грузным телом.

Игроки уселись по своим местам и стали сдавать карты.

Галя сидела на лавке и старалась прийти в себя. Рядом с ней Лукьянушка метался и плакал.

Она взяла его на руки и стала укачивать. Но он не унимался. Все его маленькое тельце было

как в огне.

– Что с тобой, миленький, голубчик? – шептала она, чуть не плача сама. Ребенок только

пуще метался,

Она повернула его лицом к лампочке, которая коптила на ведре, и у нее похолодело на

сердце. Мальчик весь посинел, – как она думала, от крика. Он страшно таращил глаза и широко

открывал ротик, точно рыбка, выброшенная из воды.

– Павел! Помогите, – вскричала Галя. – С Лукьянушкой беда.

Павел, свалившийся на кого-то во сне, вскочил на ноги.

– Смотри, помирает! – сказала Галя, и сама пришла в ужас от собственных слов.

– Что ты, Господь с тобой, – успокаивал ее Павел.