Чтение онлайн

бросить.

Когда она вернулась домой, усталая, в свою чистую жесткую постель, ей вдруг

представилось лицо Павла, когда он, бледный от волнения, схватил ее за руку.

"Ах, если б взаправду помогла Ярина!" – подумала она и улыбнулась, – и так заснула с

улыбкой на своем милом детском личике, освещенном полною луною.

Старуха Ульяна, мать Павла, была ревностной и, для женщины, довольно начитанной

штундисткой. Но хотя она и знала все штундистские тексты, и соблюдала все штундистские

обычаи, и даже иногда проповедовала, но все-таки против одной заповеди она сильно грешила:

она сотворила себе своего собственного кумира в образе сына, которому поклонялась и который

чтила больше, чем многие из грешных "церковников" чтут своих угодников и свои иконы. Она

жила сыном и для сына, считая его не только складом всех добродетелей, но и кладезем всякой

премудрости. И в новую-то веру она перешла больше потому, что знала, как обрадует этим

сына. Понемногу она втянулась в нее сама: Павел был так исполнен этой верой, что она,

незаметно для самой себя, уходила в нее все глубже и глубже. Но это было делом привычки и

повторения, а не страсти, которая вся ушла у нее в сына. Ульяна звалась, по крестьянскому

обычаю, "старухою", но вовсе не была стара: ей едва минуло сорок пять лет. Взглянув на нее,

как она собирала ужин, ожидая прихода сына, ей нельзя было бы дать больше сорока. На

колокольне пробило восемь. К этому времени Лукьян кончал обыкновенно проповедь. Через

полчаса Павел будет дома. В комнате стало совсем темно. Ульяна сняла с полки трехрогий

каганец, засветила один рожок и поставила на стол, осветив тусклым светом широкий дубовый

стол без скатерти, на который она положила каравай непросеянного пшеничного хлеба и

поставила деревянную коробку с солью и большой деревянный жбан с грушевым квасом. Киот

без икон зиял, как черная яма, в почетном углу. По стенам виднелись две-три лубочные

картинки, содержания которых при тусклом свете нельзя было разобрать. Вдоль стен тянулись

темные гладкие скамейки, блестевшие, точно полированные.

Ужин был уже готов и стоял в тепле, в огромной кубической печи, занимавшей чуть не

половину комнаты. Хотя огонь в, ней чуть теплился, в избе становилось невыносимо душно.

Ульяна отворила двери настежь и, высунувшись в окно, довольно долго глядела, во двор на

дорогу, по которой должен был вернуться Павел. Потом, вздохнувши, она отошла от окна и

стала хлопотать по дому, чтобы как-нибудь убить время. Она пошла в клеть и отсыпала в

горшок пшена на завтрашний обед. Потом она заглянула в закуту, намешала корм свинье,

подложила охапку сена каурой кобылке и подсыпала гречки в курятник. На дворе валялось

опрокинутое лукошко. Ульяна подняла его и повесила на колышек под навесом. Потом она

вернулась в избу и, засветивши все три рожка каганца, села у окна, вынула чулок и стала вязать

с довольным видом. Теперь Павел должен вернуться с минуты на минуту.

Но минуты проходили за минутами, а Павла все не было. Наконец загудел колокол и

пробило девять. Павла все нет как нет.

– К Ярине за Галькой пошел! – сказала себе Ульяна с сердцем. – Не придет до полуночи.

Она потушила все рожки, чтобы не тратить без нужды масла, и снова села к окошку,

продолжая вязать в темноте. Быстро ходили в проворных сухих пальцах Ульяны иглы, сердито

постукивая друг о друга и сверкая от времени до времени злым коротким блеском, как жало

змеи, когда лунный свет падал на них. Ульяна думала о девушке, которая отняла у нее сердце

сына, и морщины становились глубже между бровями и на углах рта; ее обыкновенно доброе,

несколько постное лицо становилось неприятным и злым.

Когда, два часа спустя, Павел отворял ворота, окно было ярко освещено всеми тремя

рожками каганца и на столе стоял ужин. Мать ласково поздоровалась с ним, но не пошла ему

навстречу. Уже по тому, как он отворял дверь и как шел по сенцам, она угадала, что на сердце у

него невесело. Это заставило ее быть особенно деликатной и внимательной, чтобы как-нибудь

его не задеть. Она ни о чем не спрашивала и молча стала подавать ему ужин и села вязать.

– Что же вы, мама? – спросил Павел.

– Неохота что-то, – отвечала она. – Да я же и ела, – прибавила она, спохватившись.

Павел отломил кусок хлеба, придвинул миску и медленно, молча, стал есть..

Наступила длинная тяжелая пауза. Вязальные иглы в руках Ульяны уже не стучали резко и

коротко, словно ссорясь и перебраниваясь друг с другом, а тихо ползли рядом,' точно

враждующие члены семьи, когда они пришиблены общей заботой.

– А что, не заходил мельник? – спросил наконец Павел.

– Нет, не заходил, – отвечала мать.

Павел знал это. Мельник не мог зайти так скоро. Он спросил об этом, чтобы завести

разговор и успокоить мать., Мать поняла это и, помолчав с минуту, спросила;

– Был у Ярины?

– Был.

Наступила новая длинная пауза, но она уже не была тяжелою. Спицы уже не наскакивали

друг на друга и не прятались, чтобы избежать столкновения. Они стучали ровно и мерно,

пригоняя каждое движение одно к одному, и лицо Ульяны, которая вязала, слегка прищуривая

глаза, было задумчиво и сосредоточенно, но на нем не было прежней тревоги.

– Бросить надо, Павел, – проговорила она вполголоса, не поднимая глаз на сына. – Не жена

она тебе.

– Нечего бросать, сама бросила. Выходит за Па-наса. Сама сказала, – проговорил Павел

залпом.

Ему захотелось разом высказаться, излить свое горе. Он рассказал весь их разговор.

– Нехристи мы, говорит, не может за меня пойти. Если пойдешь, говорит, в церковь и