Чтение онлайн

Мы с заместителем по политической части, помня наставления фронтовиков, перебегали от роты к роте, и наше хладнокровие удивительно хорошо действовало на солдат. Новый заход «Юнкерсов» застал нас во второй роте. Когда самолеты стали пикировать, я подал команду:

— По авиации противника — огонь!

Затрещали винтовочные выстрелы. Потом раздался ликующий крик:

— Горит, смотрите, фашист горит!

Один из «Юнкерсов», объятый пламенем и дымом, падал. Трудно установить, кто его поджег, так как по самолетам, кроме нас, била и зенитная артиллерия. Важно было другое: первая встреча с хваленой немецкой авиацией окончилась поражением врага. Солдаты кричали «ура», подбрасывали вверх каски.

Уже стемнело, когда батальон пришел на исходные позиции для атаки. Здесь мы накормили солдат и дали им отдых. На рассвете батальон без артиллерийской подготовки атаковал высоту 111. То, что атаке не предшествовала артиллерийская подготовка, было хитростью нашего командования. На войне такие примеры бывают. Немцы были застигнуты врасплох, но очень скоро опомнились и стали оказывать все возрастающее сопротивление. Вот тут-то и начала во всю свою мощь работать наша артиллерия. Она подавила минометные и артиллерийские батареи врага, взяла под обстрел все подходы к высоте, по которым могло прийти к гарнизону атакованной высоты подкрепление.

Бой за высоту длился до полудня. Гвардейцы-сибиряки дрались отчаянно. Не все, конечно, шло гладко, были ошибки, на некоторых участках понесли напрасные потери. Это ведь был только первый бой батальона! Но боевая задача была выполнена. Многие солдаты и офицеры показали образцы мужества и отваги. Сержант Яков Смирнов гранатой вывел из строя станковый пулемет противника. Рядовой Николай Безусов обезвредил двух вражеских снайперов. Старшина Семен Сорокин с тыла подполз к огневым позициям минометной батареи противника и гранатой, штыком и прикладом уничтожил семь фашистских солдат. Младший лейтенант Володин взял в плен немецкого капитана.

Геройской смертью пал учитель математики одной из омских средних школ сержант Федор Сатюков. Ворвавшись в траншею врага, он был ранен в ногу, но в тыл не пошел. Кое-как перевязав рану, Сатюков лег в один из отсеков траншеи и стал из укрытия вести огонь по перебегающим вражеским солдатам. Пять немцев уложил отважный сержант. Когда он стал перезаряжать винтовку, немцы в отсек бросили гранату, осколком которой был сражен Сатюков.

Мы назвали эту высоту именем сержанта Сатюкова.

Заняв высоту, мы в упорном бою очистили от противника ближний лес и утром следующего дня подошли к станции Хатынец. На станции стоял бронепоезд противника, дымили паровозы. Пока батальон готовился к атаке, по станции был нанесен удар нашей авиацией и артиллерией.

Солдаты и офицеры устали, слипались глаза от бессонницы, но передышки врагу нельзя было давать.

Я прополз по фронту батальона добрым словом, шуткой подбадривая солдат. Воины говорили:

— Давайте сигнал, станция будет наша!

Но сигнал дать легко. Труднее взять станцию. Тут командованию батальона помог предложением гвардии младший лейтенант Сажин. Метрах в трехстах от нас под насыпью дороги находилась водосточная труба. Сажин осмотрел ее и предложил воспользоваться трубой, чтобы зайти в тыл немецкому гарнизону станции.

— Дайте мне пятнадцать — двадцать ребят, прикажите артиллерии, в случае необходимости, прикрыть меня огнем. Если враг не заметит мою группу, ждите сигнала. Атакуем станцию с фронта и тыла.

В ротах нашлось не двадцать, а сорок добровольцев на это дело. Сажин отобрал двадцать пять человек и двинулся оврагом к трубе.

Минут черев двадцать на той стороне железной дороги взвилась в небо ракета. Это был сигнал Сажина.

Я закричал «ура» и вместе со своим подразделением устремился к станции. Впереди шли бойцы первой роты.

Но врага не так-то просто было одолеть. Появление наших сил с фронта и тыла распылило внимание фашистов, дало нам возможность ворваться на станцию, но зато в самом Хатынце пришлось с боем брать каждое строение.

Очень важно было нарушить связь врага с соседними станциями. Поэтому я группу солдат направил к помещению дежурного по станции и сам пошел с ними. Из окна вдруг раздалась автоматная очередь, и меня что-то больно кольнуло в грудь. Около меня в это время был рядовой Никитин. Он бросил в окно гранату, вбежал в дежурку и выбросил из окна труп немецкого телеграфиста. А я все стоял на одном месте, не понимая, что произошло, но чувствуя, что теряю силы. Никитин вышел и, взглянув на меня, закричал:

— Вы же ранены, товарищ командир!

Да, я был ранен в грудь. Меня перевязали. Я передал командование батальоном заместителю по политической части и пошел в сопровождении Никитина в санбат.

Только мы спустились с насыпи, как появились фашистские самолеты. Невдалеке чернела воронка от разрыва снаряда. Никитин подтолкнул меня к ней.

— Ложитесь, товарищ командир!

Я посмотрел на его красивое молодое лицо, на темные вьющиеся волосы и ответил:

— Ложитесь в воронку вы, Никитин. Живо, слышите?!

— Вы за кого меня принимаете, товарищ командир? — сказал с укоризной Никитин и силой втолкнул меня в воронку…

Этой же ночью я был эвакуирован в один из московских госпиталей.

Примерно через месяц после этого медсестра принесла мне письмо. Я узнал почерк Сергея Васильевича Пешехонова и с волнением разорвал конверт.

«Все знаю, дорогой мой, все знаю, — писал Сергей Васильевич. — Мне сообщила о твоем ранении твоя супруга. Сожалею, очень сожалею о случившемся, но скажу: на войне без этого нельзя. А война-то какая, Константин! Ведь речь идет не о твоей или моей жизни или смерти. Гитлер поставил целью уничтожить все наше социалистическое государство, сделать рабами всех советских людей. Во имя победы не жалко не только крови, не жалко и самой жизни. Так, по крайней мере, думаю я. Уверен, что и ты думаешь не иначе.

И по всему видать, что наша берет. Курская битва позорно проиграна Гитлером и его генералами. А что делается, Константин, у нас в тылу! Один наш завод сейчас дает продукции в три раза больше, чем в начале войны. Люди, просто, не выходят из цехов завода, прямо живут у своих станков.

Здесь у меня есть ученик Митенков Коля. Ему едва минуло шестнадцать лет. Недавно не спал этот Коля двое суток подряд. Спрашиваю его:

— Когда же спать-то будешь, Николай?

— Вот победим, тогда и отосплюсь…

Чуешь, настроение какое у народа? Народ, Константин, не жалеет для вас, фронтовиков, ничего.

Что касается тебя, то я уверен, что ты не только выживешь, но еще побываешь и в Берлине. Дело идет к этому, Константин, ей-богу, к этому!

Так что крепись, выздоравливай и снова спеши на фронт добивать проклятого врага!»

Разве после такого письма лучше не станет!..

Когда каждый из нас произносит слово «богатырь», то он сам и люди, которые его слушают, представляет себе человека огромного роста с широкими плечами и необыкновенной физической силы. И такие богатыри не раз мне встречались на фронте. Один из них был ординарцем у капитана Иванникова, командира батальона, в который я был направлен после госпиталя. Звали этого ординарца Степаном Семечкиным. Собственно, Семечкин был не ординарцем, а разведчиком и обязанности по обслуживанию командира взял на себя добровольно, так как любил капитана. Ростом он был в сажень, в двери крестьянских изб входил не иначе, как боком и согнувшись, носил сапоги сорок восьмой номер, а двухпудовой гирей играл, как мячом.