Чтение онлайн

В такие вечера Фаня засовывал голову в ракушку, доставшуюся Лехе от жены при разделе ею имущества, и ворчал туда на свою жизнь. Звук получался эхообразный. От чего Фане казалось - в ракушке сидит сочувствующий ему собеседник.

Однажды среди зимы из аула заявилась с повинной бывшая хозяйка. Но Леха сделал ей резкий от ворот поворот. Дескать, отцвела любовь-сирень, лейте слезы по другим адресам.

Но потом Фаня недели две не высовывал голову из ракушки...

А весной Леха влюбился. Да так, что не балуй. Зашел в магазин за пивом, а там Катя за прилавком. И... "попалась, птичка, стой, не уйдешь из сети". Леха и не рвался на выход.

– Ну, ексель-моксель, женщина!
– делился с Фаней переполнявшим сердце чувством.
– Класс! Бывают же такие!

Попугай телячьих восторгов не разделял.

– Хренотень!
– говорил он.

– Сам ты воробей общипанный!
– обижался Леха.

Если он начинал ворковать с Катей по телефону, Фаня или в ракушку голову засовывал жаловаться на жизнь, или того хуже - с возмущением летел обои драть под потолком. Будто всю жизнь не с воробьями, а с дятлами имел дело. Как начнет клювом долбать - летят во все стороны клочки недавно наклеенных обоев.

– Перестань, паразит!
– крикнет Леха.
– Прибью!

Попугай - ноль реакции. Как об стенку горохом угроза смерти. Все края обоев обмахрил.

Чем дальше в лес заходил роман хозяина с Катей, тем отвязаннее становился Фаня.

– Падла!
– кричал Лехе.
– Пошел в пим!

– Фильтруй базар!
– шутливо успокаивал друга Леха и задабривал, подсыпая в кормушку корм.
– Ешь свою хренотень!

Фаня отказывался. Изредка поклюет самую малость...

Даже на сигареты не реагировал и на пиво не падал коршуном с небес.

Лехе, что там говорить, некогда было вокруг Фани скакать-угождать, Катю обхаживал все свободное время. А когда, без ума счастливый, на руках внес ее в фате в свое жилище, Фаня сказал: "Ёксель", - и упал замертво на пол.

Вот такая была, ексель-моксель, любовь-сирень.

ТЕМНЕЧЕНЬКО

– Ой, темнеченько!
– стенала Антоновна соседке.
– Тимофей кончается. Семый день капелюшечки не ест, пластом лежит. Ой, темнеченько, люблю ведь его как смерть.

Тимофей был Антоновне не сват, не брат, даже не зять с мужем. Тимофей был котом. Но каким! Такого днем с огнем по всему свету ищи - только батарейки в фонарике садить. Как будто из лауреатов кошачьей красоты свалился однажды на крыльцо. Шерсть исключительной пушистости и до голубизны дымчатая, на шее белый галстучек, глаза зеленые...

– Ну, и околеет, - бросил муж на причитания Антоновны, - невелика персона. Возьмем нового. У Протасовых кошка через день с пузом. Убивался бы я по каждому шкоднику. По мне бы кто так убивался...

– Тебя-то бульдозером не сковырнешь...

– Ага, по весне вона как скрутило.

– Дак горло дырявое, то и загибалси!

– Че горло, когда желудок прихватило.

– Выжрал какой-нибудь порнографики из киоска...

– Тебя переговорить - надо язык наварить!
– махнул рукой муж.

– А нечего спориться...

Антоновна пошла в закуток, где лежал кот.

– Тишенька! Тиша!
– склонилась над умирающим любимцем.

У того не было силушки даже глаза приоткрыть. Всегда подвижный хвост лежал мертвой палкой. Ухо безжизненно завернулось. Шерсть свалялась, как у помоечной собаки. Нос горячий.

Антоновна пошаркала с горем к ветеринару, который не выразил ни малейшей радости, завидев бабку.

– Я по кошачьим не специализируюсь, - прервал просительницу на полуслове.

– Как это?
– удивилась Антоновна.
– Все одно скотина.

– Ты ведь не идешь к зубному, если возник гинекологический вопрос?

– Слава Богу, этот вопрос отвозникался. И во рту протезы. Ты мне, родненький, Тимофея полечи.

– Сам оклемается. Кошки живучие.

– Дак ведь это кот. Пойдем осмотришь, я заплачу, не сумлевайся.

Летом ветеринар поклялся с Антоновной дел не иметь. Она ухитрялась никогда деньгами не рассчитываться. Скажем, такса опростать поросенка от мужской нужды - 50 рублей. Жадная бабка вместо наличности то кусок сала старого всучит, то бутылку некачественной самогонки. У ветеринара своего сала - хоть через забор кидай, и что бы он сивухой при его должности давился? А язык деревенеет категорически отрубить: деньги давай! Будто гипноз анестезирующий подпускала Антоновна. Потом, возвращаясь домой, ветеринар плюется в свой адрес: зачем брал?

– Ты к Степаниде сходи, - отфутболивая настырную бабку, посоветовал поросячье-коровий доктор.

Степанида жила знахарством. Шептала, заговаривала, травничала.

– Кота тащить не надо, - отказалась от осмотра слабоживого пациента Степанида.
– Еще оцарапает. Фотография есть?

– Моя?

– На кой мне твоя? Кота!

– Я сама-то лет двадцать не фоткалась.

– Нашла чем хвастаться, - строго сказала Степанида.
– Тогда клок шерсти с живота начеши.

– Чьей?

– Да не твоей же!

Степанида дула на Тимофееву шерсть, шептала над ней, подбрасывала под потолок и внимательно следила за падением. В завершении колдовских процедур завернула клок в бумажку и швырнула в печь. Антоновне вручила пузырек с желтой жидкостью - капать Тимофею в пасть.

– Сколько должна?
– спросила Антоновна, не удовлетворенная курсом лечения.

– Десятку.

– С собой нет, - сказал Антоновна, - вечером занесу.

Хотя "с собой" было.

Дома Антоновна набрала в пипетку жидкости из Степанидиного пузырька, пошла вливать целительную влагу в болезного Тимофея. Того в закутке не оказалось.

Сердце Антоновны оборвалось в нехорошем предчувствии.

– Где Тиша?
– трагически спросила мужа.

– Где-где, - грубо прозвучало в ответ, - в гнезде! Околевать, поди, уполз. Они, как сдыхать, завсегда уходят из жилища.

– Ой, темнеченько!
– заголосила Антоновна и принялась жалостливо звать.
– Тишенька, Тиша, погоди умирать, полечимся.

Антоновна ходила по дому, заглядывала во все углы. Тимофея нигде не было.

– Ой, темнеченько!
– вышла в сени.

Через минуту оттуда раздался истошный крик:

– Ах ты, тварь! Ах ты, скот! Убью-ю-ю!!!

В поисках околевающего любимца Антоновна заглянула в кладовку. Где страшно зачесалось схватить дрын потяжелее. Под потолком висело полтуши неделю назад забитого бычка. На ней, намертво вцепившись когтями, распластался Тимофей. Он хищно рвал мясо зубами. Добрая часть бычка отсутствовала.

– Заболеешь так жрать-то, - прибежал на крик муж.

– Убью!
– кричала на любимца Антоновна.

Тимофей не стал дожидаться смертельного дрына, камнем упал с объеденной туши и резво, несмотря на болезнь, юркнул на улицу.