Чтение онлайн

— Слушай, что пишет Генри Миллер об обыкновенном ресторане: «На свете нет ничего более неаппетитного, анемичного, чем американский салат. В лучшем случае, он напоминает подслащенную блевотину».

Она помимо воли прыснула.

— «Листовой салат — вообще насмешка: к нему отказалась бы притронуться даже канарейка. Подается это блюдо, между прочим, сразу, а с ним кофе, успевающий остыть до того, как вы будете готовы его пить. Едва только вы усядетесь за столик в обычном американском ресторане и начнете изучать меню, официантка сразу осведомится, что вы будете пить. (Если вы случайно скажете «какао», вся кухня встанет на дыбы.) На этот вопрос я обычно отвечаю: «У вас есть что-нибудь, кроме белого хлеба?» Если в ответ не звучит просто «нет», то говорится: «У нас цельномучной» или «грубого помола». Тогда я обычно бубню: «Ну и засуньте его себе в задницу».

Сиам рассмеялась и прикрыла ладошкой рот.

— «На ее: «Что вы сказали?» я: «У вас, случайно, нет ржаного?»

Сиам широко улыбалась, но улыбку скрывали волосы, разметавшиеся по лицу из-за ветра.

— «И прежде чем она ответит «нет», я пускаюсь в пространное объяснение того, что под ржаным я имею в виду не обыкновенный ржаной, который не лучше пшеничного — грубого помола или цельномучного, а хорошо пропеченный, вкусный, темный, грубый ржаной хлеб, вроде того, что едят русские и евреи. При упоминании этих двух подозрительных наций она морщится…»

Сиам благодарно ухватилась за руку, в которой он держал книгу.

— «Пока она отвечает саркастическим тоном, что сожалеет, но у них нет этого сорта ржаного хлеба и вообще ржаного, я начинаю спрашивать про фрукты: мол, какие фрукты, из свежих, они могут предложить, отлично зная, что у них ничего подобного не водится».

От порыва ветра волосы на ее лице разлетелись, и он увидел, как она довольна его чтением.

— «В девяти случаях из десяти она отвечает: «Яблочный пирог, персиковый пирог. («В задницу!») Простите?» — говорит она».

Сиам опять прыснула.

— «Да, фрукты — ну, те, что растут на деревьях: яблоки, груши, бананы, сливы, апельсины, со шкуркой, которую можно очистить». Ее осеняет, и она спешит сообщить: «У нас есть яблочный соус! («Подавись ты своим яблочным соусом!») Простите?» Тут я лениво оглядываю ресторан, смотрю на витрину с пирогами, мой взгляд останавливается на блюде с искусственными фруктами, и я радостно восклицаю: «Вот такие, как те, только настоящие!»

Барни захлопнул книжку в бумажной обложке и сунул ее в карман.

— Как я могла понравиться продавцу в кондитерской, если он меня совсем не знает?

Он посмотрел на Сиам. Она смущалась и нервничала. Барни положил руку ей на затылок, она ласково сняла ее и поцеловала.

— Не надо. Пожалуйста, не надо.

То, что он был сейчас с ней, и этот ее поцелуй — все вселяло уверенность, что их будущее будет светлым. Он смотрел на нее с ожиданием радости, а она отвечала странной, покорной улыбкой. В этой улыбке была доброта. Тут-то и крылась ошибка.

Прежде чем она опять взглянула на его руку, он понял, что его улыбка сбивает ее с толку, действует ей на нервы, кажется, его общество начинает тяготить ее.

— Не хочу, чтобы ты ходил такой счастливый оттого, что ты меня знаешь, — сказала она. — Меня это пугает. Пожалуйста, не ожидай слишком многого. Не сейчас. — Она схватила его ладонь обеими руками и посмотрела на него. — Это невозможно.

— Что?

Она почувствовала, как печаль наполняет душу, и улыбнулась.

— Только не рассказывай, что тебе опять надо прополоскать рот содовой.

— Нет. — Сиам с улыбкой покачала головой.

Он чувствовал, как она отдаляется от него, хотя они находились совсем близко друг от друга. Он обнял ее за плечи и понял, что она дрожит. Сиам позволяла ему обнимать себя за плечи, хотя ей этого не хотелось. Другой рукой он обнял ее за талию, и она заплакала.

— Я ужасная. — Сиам задрожала сильнее. — Ужасно, что я ничего не забываю. Постоянно помню.

Он неторопливо отпустил ее.

— Кого?

— Тебя это не касается. А вообще-то касается. — Она ткнулась лбом в его щеку.

Он снова обнял ее за талию.

— Не надо, — взмолилась Сиам, — иначе у меня сегодня ничего не выйдет.

Он привлек ее к себе, и они поцеловались — свободно, с охотой, порывисто. Еще во время поцелуя она разрыдалась. И скользнула губами по его щеке, глотая воздух.

— Это невозможно.

Он не отпускал ее.

Она помотала головой, давая понять, что пора ее отпустить. Потом сама поцеловала его. Теперь Сиам обнимала его за шею, прижималась к нему всем телом, даже оторвалась ногами от земли. Ее сотрясали рыдания.

Он приподнял ее лицо. Рот у нее был перекошен от плача. Она покачала головой. Ветер трепал ее волосы. Такая, старающаяся преодолеть себя, она влекла его еще больше.

Сиам вдруг вырвалась и побежала от него по узкому тротуару моста. Он догнал ее.

— Нет, оставь меня.

— Не могу. Такой я не могу тебя оставить.

Она в смятении посмотрела на него.

— Я сама о себе позабочусь! — крикнула Сиам. — Понимаешь? Я делаю это по-своему.

Она пыталась пронять его своим отчаянием. Потом резко отвернулась и побежала.

У него потемнело в глазах, но он заставил себя прийти в чувство. Она бежала прочь так быстро, словно за ней гнались. Ее стремительность подсказала ему, что ее подмывает вернуться. Впрочем, он не был в этом уверен. Ее фигурка делалась все меньше, пока окончательно не растаяла в вечерней мгле. Он медленно шагал за ней следом, а она все больше удалялась от него. Он давно потерял ее из виду, но еще долго слышал поспешные шаги по мосту.

Перейдя через мост, спохватился, Что должен сообщить Мотли о неудаче с Доджем. Иначе Мотли позвонит в кабаре и, застав там одну Сиам, почует неладное.

Когда Мотли вернулся в свою контору после кинопросмотра и обязательного коктейля, уже наступил вечер. Он по памяти нашел в двери замочную скважину, сунул туда ключ, но не смог его повернуть. Странно… Джинджер давно ушла. От неспособности отпереть собственную дверь он похолодел. Еще одна попытка. Дверь, определенно, заперта изнутри. Он тихонько отошел от двери и направился к лифту.