Чтение онлайн

Вино составляло подмогу в торговле, и инородцев сначала спаивали и во время тяжкого похмелья склоняли на всякие условия. Кроме того, обычай кабалы с инородцев переносился очень быстро и на русских крестьян, но кабала русских имела и самостоятельное значение, занесенная из древней России и сохранившаяся на Востоке. Многочисленный след ее встречается в актах. Первые гулящие люди, эти русские гидальго, охотно давали на себя кабальные записи, иногда за несколько полтин на целую жизнь. Кабальные записи брались и с переселяющихся крестьян. С развитием в Сибири кое-какой промышленности, пишет историк, кабала усилилась. В ХYIII столетии возникла Российско-американская компания с рабочими, состоявшими у нее в неоплатной долговой зависимости. Когда алтайские, уральские и другие заводы были у частных лиц в зависимости, то здесь, рядом с каторжными, работали и кабальники. Монастыри имели кабальных крестьян. Промышленники закабаляли рабочих на промыслы, не могли этим не воспользоваться и торговцы. Торговцы-монополисты при отсутствии конкуренции в Сибири, привозя и раздавая товары, обсчитывая, обмеривая, наконец, стараясь впутать в долги, поступали так же с земледельческим русским сословием, как с инородцами. По словам Радищева, в прошлом столетии разве один из ста барабинских посельщиков жил не в долг, а то были все наемщики и получали задатки от купцов. Торговцы пользовались их трудом и обогащались. Надо прибавить, что в это время ставили в безысходную нужду и зависимость крестьянство беспрестанно постигавшие Сибирь в прошлом столетии бедствия, означенные у Словцова в виде особой главы «Народными бедствиями». Это были вторжения неприятеля, язва, оспа, пожары, мор и недостаток хлеба. Все это проявлялось разорением жителей и дороговизной хлеба. Тягостные повинности, исправление дорог, бесплатная поставка припасов, почтовая гоньба, доходившая до того, что ездили на людях, когда не было лошадей, — все это разоряло и тяжело ложилось на крестьян. На крестьянах образовались недоимки, за которые следовала отдача на заработки частным лицам. Все это заставляло крестьян бросить земледелие, хлебопашество пало. Упадок земледелия привел к дороговизне хлеба, причем поживились спекуляторы, продавая его по 10, 12, 15 р. пуд. Пользуясь нуждою крестьянства и дешевым скупом сырых продуктов при этой нужде, торговцы захватили себе в руки целые округа. Так, во второй половине прошлого столетия купец Попов имел в руках Прикамский, Припечерский, Приуральский край и был здесь монополистом; приказчики его развозили товар; променивали на сырье и оставляли в долг. Богатство Поповых возрастало страшно. Они терпели при несчастьях, теряя по 180000 рублей, и это им было ничего. Около 5000000 рублей истратили они на попытки разыскать золото. При таких условиях росли быстро крупные монополисты в Сибири. Приказчики при громадных доходах с торговли и кабалы делались хозяевами, так, Поповы были сначала приказчиками у Зеленцовых, а Зеленцов — у откупщика Походящина. Капиталы накоплялись при бесцеремонной наживе, и накоплялись быстро.

Последствие таких явлений — рядом с наживой одних шло обеднение сельского и инородческого сословия. «Видно, что Сибирь, как страна, заключает в себе золотое дно, — писал Словцов, — но как часть государства представляла ничтожную и безгласную область. Посадский, поселянин, промышленник или торгаш туземный и инородец трудился, но трудился как половник. Sic vos non vobis nidificatis, felificatis и подобные припевы виргилиевы очень приличествовали тогдашней Сибири». (Истор. обозр. Сиб. Ч. I. Стр. 267).

Различные формы монополии, кабалы и торговых злоупотреблений, давая себя повсюду чувствовать, не раз вызывали вмешательство самого правительства, а также меры, стремившиеся к ограничению их.

Как в прошлом, так и нынешнем столетии мы встречаем борьбу администрации на сибирской почве с различными злоупотреблениями и сопротивление к преобладанию монополистов. Ранее правительство ограничивало промышленников и простирало свое вмешательство с одними фискальными целями, так, оно запрещало промышленникам и торговцам обирать соболя прежде сбора ясака, чтобы не было убытку «государевой казне», но впоследствии это вмешательство и ограничения потребовались уже в ограждение завоеванного инородческого населения от бесцеремонного грабежа и эксплуатации промышленных людей, кинувшихся спаивать, закабалять население и создавать рабство в Сибири. Только благодаря усилиям и законодательному вмешательству не развилось это рабство, как в Америке, и было прекращено покушение создать его в Сибири. Так, известны многие указы против закабаления инородцев, а именно: указы Петра 29 июля 1726 года, 1741 г., 1748 г. В половине XVIII столетия однако, рабская тенденция воскресла и укрепилась, найдя опору в крепостническом духе, перенесенном из России. Купцы сибирские просили, чтобы им дозволили иметь крепостных, видя готовый элемент для этого в инородцах. Но дух Екатерининского законодательства был уже против этого. Тогда появились в Сибири нелегальная кабала и захват инородцев. В 1808 г. Высочайшим указом 23 мая был нанесен новый удар невольничеству в Сибири. Но, несмотря на то, еще в 1825 г. в Омске сибирские рабовладельцы в числе 31 человека избрали поверенного, чиновника Яковлева, для подачи просьбы на высочайшее имя, упомянув о «произвольных», по их мнению, «действиях присутственных мест по отбору невольников». Но правительство указами 8 октября 1825 г. и 30 января 1826 г. окончательно прекратило эти рабовладельческие покушения и назначило срок освобождению всех инородческих невольников. Однако законодательная власть, преодолевая враждебные ей общественные элементы в виде рабовладельчества и кабалы, пробовавшей утвердиться на легальных основаниях, не могла изгладить покушений и инстинктов русского, и особенно торгового населения к закабалению инородца под всякою другою формою. Мы видим у правительства по мере замирения Сибири точно так же постепенное стремление упрочить управление инородцем, устроить податную систему и по возможности оградить их от торговой эксплуатации и разорения. Это проявилось различными мерами: к первым мерам относится умеренный ясак по окладу 1763 г., оказавшийся, однако, с повинностями и благодаря тогдашним злоупотреблениям нелегким; работы ясачной комиссии Сперанского, пробовавшей установить управление инородцев; посылка двух ясачных комиссий при императоре Николае 1 для устройства инородцев и исправления недостатков уложения Сперанского, сложение недоимок с инородцев, накопившихся по 1 января 1832 года. Рядом с этим правительство не могло не обратить внимания на ту эксплуатацию, которую создавали по отношению к инородцу русские. Чтобы обеспечить инородцев от частной эксплуатации, казна пыталась сама брать на себя продовольствие их, но это не удалось. Вымирание и голода инородцев, происходившие до Сперанского, заставили предпринять систему казенного продовольствия хлебом, но она была в первое время в самом дурном состоянии. Сперанский обратил на это внимание и усилил объемы и средства казенного продовольствия — организована была продажа в долг. Но едва сибирское уложение успело войти в силу, как на инородцах накопились уже громадные долги за казенный хлеб. Вопреки уложению начали взыскиваться эти долги с неимоверной строгостью: у инородцев отбирали все, так что они пускались в бега. Хлеб в магазинах перестали брать. Скоро взыскания должны были прекратить, и тогда долги из года в год на инородцах только возрастали, доходя до 200 руб. на человека. Инородцы даже приучились не платить долгов. Кроме того, казенная продажа не только не устраняла частной эксплуатации, но оказалась орудием для нее же. В казенные магазины поставщиками явились купцы и набавляли на хлеб. Казенная торговля не умеряла, а иногда возвышала цены. Частные торговцы входили в стачки с чиновниками, с вахтерами. (Ист. сиб. инородц. в XIX стол. Шашков. Стр. 266, 267, 268, 269–271). Что купец давал вахтеру, то он брал с инородца за хлеб. Цена хлеба поднималась, и торговцы склоняли к покупке частного хлеба искусственными мерами. Дело после Сперанского не поправилось, и казенное снабжение не помогало. В сороковых годах при ревизии Восточной Сибири граф Толстой снова обращает внимание на злоупотребления торговцев: он нашел, что иркутское купечество, выезжая в инородческие стойбища до сбора ясака, скупает все лучшие ясачные меха. Поэтому купцам было запрещено ездить до тех пор к инородцам для торговли и торговать только дозволялось с 1 июля по 1 сентября (время самое невыгодное), точно так же запрещалось у инородцев торговцам иметь склады и магазины. Закон 1844 года, однако, вызвал опять пагубные последствия. Казна не могла обеспечить инородцев необходимыми продуктами, а частная торговля пала. Падение частной торговли отозвалось еще хуже на инородцах. Кроме того, казенные магазины и вахтера их по-прежнему оставались агентами купцов и были с ними в стачке. Наживались вдвойне и вахтера, и купцы. Притом за неимением частных торговцев начинали заниматься ею исправники, а иногда даже посылаемая комиссия для исследования инородческого быта, как было в Туруханске (Сибир. инородц. в XIX в. Стр. 276). Запрещение 1844 года не осуществилось, потому что началась контрабандная торговля купцов через посредников, живущих между инородцами. Это еще больше увеличивало дороговизну товаров. Точно так же от торговой эксплуатации мало помогали и другие запрещения. Например, вино составляло предмет самого ужасного и беспощадного обирания инородца. За водку он отдавал все, и торговцы вели торг больше всего на водку. Ведро продавали им иногда за 40 р. Но достаточно было и одной бутылки, чтобы у пьяного отобрать всех соболей. Вино строго запрещалось продавать сыздавна, но это не помогало, и торговцы контрабандно всегда торговали им, торгуют им купцы и чиновники. Инородцы, кроме того, страстно любят мухомор, заменяющий водку. «Чрезмерное употребление мухомора, говорят, бывает часто причиною смерти, но торговля мухомором в Анадырске, например, укоренилась давно для чукчей а в 1866 г. извещали — она находилась в руках русского купца К…» (Сибир. вестн. 1866 г., № 13).

Злоупотребления торговли продолжаются и до сих пор. Все меры правительства к ограждению инородцев, как оказывается, не достигали цели, но рядом с этим мы видим все-таки постоянные усилия ограничить явные беззакония. Меры ограждения и покровительства инородцев доселе не имели, однако, ни постоянства, ни последовательности и впадали в беспрестанные ошибки. Чтобы прекратить грабеж и притеснения купцов, правительство предписывало местной администрации взять на себя продовольствие инородцев в отдаленных местах, но это приводило только к тому, 470 чиновники брали на себя торговлю и злоупотребляли вдвойне и за себя, и за купцов.

Как по отношению к инородцам, так и во всей своей промышленной деятельности на Востоке местное торговое сословие, как мы видим, следовало своим, особым путем наживы и обогащения. История показывает нам, что постоянными целями, к которым оно стремилось, была монополия. Тенденцию к этой монополии мы указали коренящеюся давно в истории Сибири. До Сперанского могущество купцов в Сибири было страшное, купцы хотели монополизировать все. В начале нынешнего столетия откупщик Передовщиков взял на откуп половину России и всю Сибирь. Полуянов, тобольский купец, был в связи с ним и иркутскими купцами, которые все стремились к стачке, то есть к тому, чтобы ввести свой торг и монополию, устранив других. Старались ограничить торг мещан, убить мещанство — подавленное его состояние замечается и доныне, налагали пошлины, силясь запретить торговлю крестьян, наконец, в 1810 г. в Иркутске монополизирована была даже мясная торговля в городе тремя купцами. Контракт начинался так: «Никто, кроме нас и тех, кому собственно от нас будет дано сие позволение, не должен торговать мясом в городе» (Изв. сиб. отдела Географ. Общ.).

Наконец, борьба монополистов с администрацией разыгралась при Трескине. Борьба и раздражение против трескинского времени во многом объясняется этими мотивами. Некоторые думают, что в это время купечество стремилось заправлять общественными делами и добивалось власти, что на отдаленном Востоке зарождался древний Новгород. Но это едва ли так; факты говорят, что это вовсе не было стремление к правильному самоуправлению, а было стремление к монополии. Точно так же и, наоборот, напрасно видеть в борьбе Трескина с купечеством уничтожение монополии. Трескин сам хотел монополизировать все в пользу свою и подчиненных, на этом основании он имел стачки и с купцами, как показало следствие Сперанского. Словом, это была обыкновенная игра в сибирской истории, где купечество жаловалось на произвол не из-за произвола, хотя он и был, а из стремления к монополии; старая администрация выказывала злоупотребления купцов не для искоренения монополии, а затем, чтобы завладеть ей самой. Наконец прибыл в Сибирь Сперанский: из материалов о ревизии его видно, что он открывал также на пути повсюду злоупотребления частной наживы. Ленское и киренское население жаловалось не на одних исправников, а также и на самодурство купцов. Киренские купцы считали за крестьянами огромные долги. Задолжавши раз, жители делались неоплатными должниками. Купцы немилосердно с них взыскивали долги, разъезжали по деревням без прогонов, нахально, бессовестно обманывали крестьян в своих обязательствах, притесняли и обедняли инородцев и проч. (Щапов. Сибирское общество. Изв. сиб. отд. Геогр. Общ.). Так было почти везде в Сибири. В книге г. Вагина о времени Сперанского мы видим, что раскрытие злоупотреблений в Нарымском крае показало, что торговля здесь была также монополизирована. В Тунке притеснялись буряты купцом Белозеровым (стр. 99). Из дел Тельцинской фабрики оказывались стачки чиновников с купцами (стр. 100). Ревизия Сперанского в Киренске показала монополию торговли вином (стр. 103). В Томске купцы стесняли крестьян и наложили на них сами пошлину за торговлю сельскими произведениями (стр. 154). Даже епископ Михаил протестовал против страшной монополии и злоупотреблений купечества (стр. 38, 39. Вагин. Ч. I). В Сибири образовывалась капиталистическая олигархия, тяготевшая страшно на населении. Сперанский застал ее в борьбе с администрацией Трескина. Как ни желательно сочувственно смотреть на эту борьбу, как на подавление возникавшей буржуазии, кабалившей народ, но мы видим, что тогдашняя сибирская администрация вовсе не силилась подавить купцов во имя их злоупотреблений, а имела личные мотивы и побуждения. Сперанский взглянул на это, конечно, строго, он взялся прежде всего искоренить участие чиновничества в монополии и очистил администрацию. Он также отменил ту регламентацию в торговле, которая была предлогом для чиновнических притеснений, но в то же время в качестве образованного теоретика, последователя начала Адама Смита и приверженца особой торговли он снял всякие путы, всякую узду с торгового сословия и своими законами о невмешательстве дал ему впоследствии усилиться. Сперанский, увидя нелепую казенную монополию, созданную Трескиным, наживу чиновников, естественно, стал на сторону задавленной торговли, но он не был на стороне и частной монополии. (Меры его см. Свобода хлебной торговли и проч. См. Вагин. Ч. I. Стр. 178. Гл. X. Стр. 334, 337, 353, 355). Он отвергал просьбы купцов о монополизировании торга, право думы на торговлю и прочее. Он пытался поощрить вообще развитие частной промышленности, поэтому старался покровительствовать купцам, вел знакомство с монополистом Кандинским и другими, не подозревая их злоупотреблений. Злоупотребления Кандинских остались необнаруженными, они продолжались до ревизии сенатора Толстого, даже отчасти долее, до Муравьева. Купцы Черные в Баргузине делали то же. В Якутске даже существовала система грабежа под видом торговли… (Вагин. Ч. I. Стр. 586–587). В развитии промышленности и поощрении торговцев Сперанский видел вообще благо края и в устранении опеки для торговцев — «свободу обмена», «libre echange». Но он не видел другой стороны сибирской жизни. Поэтому, думая покровительствовать свободе торговли, Сперанский не создал особых законов против происков монополии. Он устранял только при себе ее личным влиянием. Но как только уехал, торговцы начали действовать в прежнем направлении. «Мысль Сперанского, — пишет г. Вагин, — осталась непонятною» (Ч. I. Стр. 355). Мало того, эта свобода была для них поощрением действовать бесконтрольнее. Сперанский не подозревал, что под именем «libre echange» сибирские промышленники будут разуметь только свои монополистические и кабальные цели. Впоследствии сибирское торговое сословие так привыкло к закабалению инородца и крестьянина, что стало считать это неотъемлемым своим законным правом и первым правилом всякого коммерческого предприятия. Выражением желаний и понятий сибирских купцов в XVIII веке служит просьба их и уполномочия, данные депутату Самойлову, отправленному из Енисейска в Екатерининскую комиссию. Они уполномочили своего доверенного просить «отдать им в монополию торговлю в Енисейском и Туруханском краях. Просят запретить торговлю иногородним. Просят дать им монополию водного сообщения между Иркутском и Енисейском, запретив иркутским купцам сплавлять по Ангаре товары на своих судах. Просят себе монополию винокурения и виноторговли. Просят о введении в Енисейской губернии крепостного права. Просят об юридическом признании кабалы детей нищих, чтобы за воспитание утвердить их в холопство. Наконец, город просит об вспомоществовании себе от казны. Впоследствии просьба монополий заменилась просьбой привилегий. Те же стремления торгового сословия и те же воззрения прошлого столетия отразились в 1855 г. в записке К. о Туруханском крае, Данилова в испрашивании привилегии пароходства на Енисейске и в просьбе Лавровского, просившего целый Туруханский край себе в аренду» (Енисейский округ. Кривошапкин. Стр. 14).

Из этого видно, что стремление к монополии шло издавна и сохраняется до последнего времени. Кабала сделалась спутником сибирской жизни и промышленности, составила подкладку ее и отразилась в различных промыслах. Так, между прочим, кабальные условия труда вошли целиком в золотопромышленность: задатки, выдаваемые рабочим, одежда и продовольствие, засчитываемые работой, не что иное, как тоже старинная форма эксплуатации и прежних договоров. В золотопромышленных контрактах были даже такие права, по которым хозяин мог перепродавать рабочих на другой прииск, и в этом отражается явление торговли людьми. Контракты золотопромышленных рабочих носили до последнего времени самые стеснительные условия. Наконец, здесь существовало множество злоупотреблений: «В отношении к рабочим, — говорит автор одной статьи о золотопромышленности, — злоупотребления совершаются при найме, при продовольствии, при снабжении необходимыми вещами за дорогую цену, несмотря на дурное качество, при удовлетворении прихотей и потворстве дурным наклонностям (например, пьянству) за несоразмерную цену, при малой заботливости о санитарных условиях и при отсутствии всяких мер касательно обеспечения будущности рабочих.

Золотопромышленники жалуются большей частью и на администрацию, и на рабочих; но положительно свидетельствуется всеми близко знакомыми с делом, что без злоупотребления администрации и без эксплуатации рабочих, наконец, без вреда местному населению и казне золотопромышленники не могли бы получать огромных выгод, какие получаются, по крайней мере, крупными из них» (О золотопромышленниках в Сибири. «Московск. ведом.» 1875 г., № 70).

Исключительные условия золотопромышленного труда и их монопольный характер давно обращают на себя внимание. Замечательно, что подобные же условия пробуют возникать в Сибири и в едва начинающейся заводской промышленности, по крайней мере этому представляют свидетельства следующие недавно опубликованные факты. В одной из тюменских фабрик условием найма ставилось: пользование продуктами от фабриканта исключительно из его лавки, хотя фабрика находилась около города; здесь существовали задатки и зачеты вперед, снабжение нанимаемых дурной провизией и затхлой мукой, отчего начали развиваться болезни, практиковались обсчитывания, масса злоупотреблений и бесправий, свойственных только прежнему быту (Корресп. С.-Петерб. вед. о фабрике Ядрышникова в Тюмени). Сибирская промышленность, таким образом, является как бы немыслимою без кредита, задатка и закабаления. Из этого видно, что обычаи старого быта пробуют просачиваться и под формами нового промышленного склада. Сами промышленные понятия формируются на Востоке совершенно своеобразно. В виде поощрения промышленности в Сибири принято просить только монополий и привилегий. Когда промышленники начали говорить о поощрении золотопромышленности для края, то они разумели всегда отдачу рабочего в их полную власть; мало того, они требовали, чтобы их предприятиям постоянно помогала администрация, так они вытребовали присутствие на приисках казаков, содействие администрации и сельских обществ в доставке рабочих и поимке беглых. Дурное содержание на приисках естественно вызывало эти бегства, и предупреждение этого составляет до сих пор предмет искательств и хлопот золотопромышленников. Эти предупреждения являются не в виде улучшения быта, а в виде желания прикрепить рабочего и возвратить его с помощью власти.

Подобные требования местных монополистов-хозяев считаются ныне обременительными для самой администрации и ставят власть в бесчисленные затруднения. Наиболее честные представители администрации, всмотревшись в условия этих отношений, почли своим долгом взять сторону не монополистов и эксплуататоров, а эксплуатируемых, как людей, находящихся в беззащитном положении. Таково было отношение генерал-губернатора Восточной Сибири Синельникова. Узнав о том бесправии и притеснениях, какие практикуются золотопромышленниками в сибирской тайге вдали от надзора, он делал попытки облегчить положение рабочих, обеспечить им их заработок, который весьма искусно вытягивается обратно при помощи водки и товара, а также при расчете. Для препровождения партий рабочих посылались особые доверенные лица, а заработок рабочих предлагалось отдавать на хранение. Такими мерами генерал-губернатор желал хоть сколько-нибудь сохранить трудовые деньги людей, работавших целое лето, сохранить от соблазнов и сетей, расставляемых им золотопромышленниками и кабатчиками в то время, когда семьи этих тружеников голодали по деревням и ждали возвращения отцов и братьев с заработком, большею частью, к несчастью, доселе являвшихся обобранными хозяевами.

Принимая во внимание все эти явления, исследователи местной экономической жизни не могли не останавливаться на подобном характере деятельности местных экономистов и смотреть на него как на экономическое и гражданское зло. Один из исследователей, обрисовывая их значение в крае, сообщает, что сила, значение и смелость подобных эксплуататоров и монополистов растет по часам и достигает огромных размеров. «Действуя с бесцеремонностью, этот класс людей простирает претензии на все: на земли, леса, воды Сибири и недра земли. Он стремится захватить и эксплуатировать все, установляет свои цены на хлеб, мясо, водку, соль и старается захватить себе весь рынок. Есть города в Сибири, которые находятся почти в крепостной зависимости у подобного эксплуататора и кулака».

Весьма характерными примерами приводятся следующие факты из местной жизни. Зная, что железо привозилось с Урала, один промышленник в Восточной Сибири построил завод и конкуренцией вытеснил привозное железо. Подобное предприятие было бы, конечно, выгодно для края и населения. Но едва уральское железо было вытеснено, монополист разом поднял цену вдвое. Второй случай: тот же эксплуататор на винокуренном заводе предложил окружным крестьянам брать барду по 15 коп. бочка, рассчитывая ею за поденные работы или за деньги. Когда скот привык к барде, цену подняли разом на 60 коп., и стали давать только тем, кто обещал работать на заводе. У крестьян, отказавшихся от покупки барды, начал падать скот, и кончилось тем, что пять деревень закабалились этому предпринимателю. Из этого видно, что даже местная заводская промышленность далеко не послужит с пользою для края, если будет руководима подобными монополистами. Такая наглая нажива и хищничество практикуются без всякой застенчивости. Подобный класс монополистов и спекулянтов является ныне силою, давит на общество, кабаля массу людей, руководит общественными делами, преследуя личные цели, заискивает у властей, рисуется благотворителями, а в последнее время — и просвещенными негоциантами, но на деле преследует цели монополии и грубейшего бесправия и наживы. Нет сомнения, что указанный класс хищников не мог не возбудить отвращения и негодования, точно так же, как возрастание и усиление его не может быть признано как благоприятное явление в будущей гражданской жизни восточной окраины.