Чтение онлайн

Никто не знал, что на самом деле происходило в Приднестровье; телевизионные новости представляли ситуацию таким образом, что после просмотра их бреда даже я начал задаваться вопросом, было ли все, что я знал, нереальным.

Я помню тело Бориса после того, как они подобрали его с дороги и привезли домой. Это была самая печальная вещь, которую я когда-либо видел.

На его лице было написано выражение страха и боли, которого я никогда раньше там не видел. Его футболка с голубями была изрешечена пулевыми отверстиями и пропитана кровью. Он все еще крепко сжимал в руках свою фуражку машиниста. Положение тела было шокирующим: умирая, он свернулся калачиком, как новорожденный, прижав колени к груди. Вы могли бы сказать, что в свои последние минуты он, должно быть, испытывал сильную боль. Его глаза были широко открыты и холодны, и в них все еще читался отчаянный вопрос: «Почему я чувствую такую сильную боль?»

Мы похоронили его на кладбище нашего района.

Все пришли на его похороны, люди со всего Приднестровья. От его дома до кладбища образовалась длинная процессия, и в соответствии со старой сибирской традицией его гроб передавался из рук в руки среди людей, пока не достиг могилы. Все целовали его крест; многие плакали и гневно требовали справедливости. Его бедная мать смотрела на все и вся безумными глазами.

Год спустя ситуация ухудшилась. Полицейские начали устранять преступников при свете дня, стреляя на улицах. Я получил свой второй срок по делам несовершеннолетних, и когда меня в конце концов освободили, я больше не узнавал место, где родился. С тех пор со мной многое произошло, но, несмотря на весь этот опыт, я продолжал думать, что сибирский закон был прав: никакая политическая сила, никакая власть, навязанная с помощью флага, не стоит столько, сколько естественная свобода отдельного человека. Естественная свобода Бориса.

Мы, мальчики Лоу-Ривер, как я упоминал ранее, действительно жили в соответствии с сибирскими уголовными законами; у нас было строгое ортодоксальное религиозное воспитание с сильным языческим влиянием, и весь остальной город называл нас «сибирское образование» из-за того, как мы вели себя. Мы не использовали бранных слов, мы никогда не упоминали имя Бога или матери всуе, мы никогда не говорили неуважительно ни о каком пожилом человеке, беременной женщине, маленьком ребенке или сироте, или о ком-либо с ограниченными возможностями. Мы были хорошо интегрированы, и, по правде говоря, нам не нужны были ругательства, чтобы почувствовать себя взрослыми, как это делали дети нашего возраста в других районах, потому что к нам относились так, как будто мы действительно были частью преступного сообщества; мы были настоящей бандой, состоящей из несовершеннолетних, с обязанностями и той же иерархией, что и у взрослого преступного сообщества.

Наша работа заключалась в том, чтобы быть наблюдателями. Мы ходили по нашему району, проводили много времени на границах с другими районами и сообщали взрослым о любом необычном движении. Если бы какой — нибудь подозрительный персонаж проходил через район — полицейский, осведомитель или преступник из другого района, — мы бы позаботились о том, чтобы наши взрослые власти узнали об этом в течение нескольких минут.

Когда приезжала полиция, мы обычно преграждали им путь: садились или ложились перед их машинами, заставляя их остановиться. Они выходили и подгоняли нас пинком под зад или дергая за уши, а мы отбивались. Обычно мы выбирали самого младшего и набрасывались на него всей группой — кто-то бил его, кто-то другой хватал его за руку и кусал ее, кто-то еще цеплялся за его спину и срывал с него шляпу, еще кто-то отрывал пуговицы от его формы или вынимал пистолет из кобуры. Мы продолжали бы в том же духе до тех пор, пока полицейский больше не мог бы терпеть, или пока его коллеги не начали бы бить нас по-настоящему сильно.

Самый невезучий из нас получил удар дубинкой по голове, потерял немного крови и убежал.

Однажды мой друг попытался украсть пистолет полицейского из его кобуры: полицейский вовремя схватил его за руку, но он сжал ее так сильно, что мой друг нажал на спусковой крючок и непроизвольно выстрелил ему в ногу. Как только мы услышали выстрел, мы бросились врассыпную, и когда мы бежали, эти идиоты начали стрелять в нас. К счастью, они ни в кого из нас не попали, но пока мы бежали, мы слышали, как пули свистели мимо нас. Один из них врезался в тротуар, отколов кусок цемента, который попал мне в лицо. Рана была незначительной и не очень глубокой — мне даже не наложили ни одного шва впоследствии — но по какой-то странной причине из этой дыры вытекло много крови, и когда мы добрались до дома моего друга Мэла, его мать, тетя Ирина, подхватила меня на руки и помчалась к дому моих родителей, крича на всю округу, что полиция выстрелила мне в голову. Я тщетно пытался успокоить ее, но она была слишком поглощена попытками бежать, и, наконец, в нескольких метрах от дома, сквозь кровь, застилавшую мне глаза, я увидел, что моя мать побледнела как смерть, уже выглядя готовой к моим похоронам. Когда тетя Ирина остановилась перед ней, я извивалась, как змея, чтобы освободиться, и выпрыгнула из ее рук, приземлившись на ноги.

Моя мать осмотрела мою рану и велела мне идти в дом, а затем дала тете Ирине успокоительное, чтобы унять ее волнение.

Они сидели вместе на скамейке во дворе, пили валериановый чай и плакали. Мне тогда было девять лет.

В другом случае полицейские вышли из своих машин, чтобы быстро убрать нас с дороги. Они подняли нас за ноги или за руки и выбросили на обочину дороги; мы вскочили и снова вернулись на середину, а полицейские начали все сначала. Для нас это была бесконечная игра.

Один из моих друзей воспользовался минутной рассеянностью полицейского и отпустил ручной тормоз его машины. Мы были на вершине холма, на дороге, которая вела вниз к реке, так что машина рванулась с места, как ракета, а полицейские, прикованные к месту, но хмурые от ярости, смотрели, как она мчится вниз по склону, врезается в воду и — буль — буль — буль исчезает, как подводная лодка. В этот момент мы тоже поспешно исчезли.

Помимо того, что мы были наблюдателями, мы также передавали послания.

Поскольку люди в сибирском сообществе не пользуются телефоном, который они считают небезопасным и презренным символом современного мира, они часто используют так называемый «дорожный» способ общения с помощью смеси сообщений, передаваемых устно, написанных буквами или закодированных в форме определенных объектов.

Устное сообщение называется «затяжкой». Когда взрослый преступник хочет сделать затяжку, он звонит мальчику, возможно, одному из своих собственных детей, и сообщает ему содержание сообщения на криминальном языке феня, который происходит от старого языка предков сибирских преступников, эфей. Устные сообщения всегда короткие и имеют четкий смысл. Они используются для решения относительно простых повседневных вопросов.

Всякий раз, когда мой отец звонил мне, чтобы передать кому-нибудь устное сообщение, он говорил: «Иди сюда, я должен сделать тебе затяжку». Затем он рассказывал мне содержание, например: «Иди к дяде Вене и скажи ему, что пыль здесь стоит столбом», что было настоятельной просьбой прийти и обсудить важный вопрос. Я должен был немедленно отправиться на велосипеде, должным образом поприветствовать дядю Веню, сказать несколько обычных вещей, которые не имели никакого отношения к сообщению, в соответствии с сибирской традицией, например, поинтересоваться его здоровьем, и только тогда я мог перейти к делу: «Я принес вам затяжку от моего отца.» Затем мне пришлось ждать, пока он даст мне разрешение передать это ему; он дал бы это разрешение, но не сказал бы об этом прямо. Смиренно, чтобы не было ни малейшего намека на высокомерие, он отвечал: «Тогда благослови тебя Бог, сын мой» или «Да пребудет с тобой Дух Иисуса Христа», показывая мне, что он готов слушать. Я передам сообщение и буду ждать его ответа. Я не мог уйти без ответа; даже если дяде Вене или кому бы то ни было нечего было сказать, он должен был что-то придумать. «Скажи своему отцу, что я отточи мои каблуки, иди с Богом», — говорил он мне, показывая, что принимает приглашение и приедет как можно скорее. Если бы он не хотел ничего говорить, он бы сказал: «Как музыка для души, так и хорошая затяжка для меня. Отправляйтесь домой с Богом, пусть он дарует здоровье и долгую жизнь всей вашей семье». Тогда я тоже попрощался бы с ним обычным способом и вернулся бы домой как можно быстрее. Чем быстрее вы работали, тем выше вас ценили как курьера и тем выше вам платили. Иногда я получал столько же, сколько двадцатирублевая банкнота (в те дни велосипед стоил пятьдесят рублей), в других случаях торт или бутылку газированного напитка.

Мы также сыграли свою небольшую роль в доставке писем.

Письма могли быть трех типов: ксива (что на уголовном языке означает документ), малява (маленький) и росписка (подпись).

Ксива была длинным, важным письмом на криминальном языке. Это писалось очень редко, и то только пожилыми авторитетами, обычно для того, чтобы навести порядок в тюрьме, повлиять на политику администрации тюрем, разжечь бунты или убедить кого-то разрешить сложную ситуацию определенным образом. Письмо такого рода передавалось из рук в руки и из тюрьмы в тюрьму, и из-за его важности никогда не доверялось обычному посыльному, только людям, очень близким к криминальным авторитетам. Мы, мальчики, никогда не носили писем такого типа.

Малява, с другой стороны, была типичным письмом, которое мы почти всегда носили с собой, взад и вперед. Обычно его отправляли из тюрьмы для общения с криминальным миром за ее пределами, избегая проверок тюремной системы. Это было небольшое, лаконичное письмо, всегда написанное криминальным языком. В определенный день, каждый второй вторник месяца, мы выходили и стояли у Тираспольской тюрьмы. Это был день, когда заключенные «запустили сигнальные ракеты»: то есть, используя резинку от своих трусов, они катапультировали свои письма через тюремную стену, чтобы мы их подобрали. У каждой буквы был закодированный адрес — слово или цифра.