Чтение онлайн

Мы поехали на машине, за рулем которой был мальчик из Центра.

«Тебе действительно так хочется убить этих людей?» Спросил меня Пузатик, когда мы тронулись в путь.

Я на мгновение задумался, прежде чем ответить:

«Я не убийца; я не получаю удовольствия от убийства. Я просто хочу, чтобы восторжествовала справедливость».

Пузатик не ответил; он просто кивнул и отвернулся к окну. Он оставался таким, неподвижным и молчаливым, пока мы не добрались до Кавказа. Казалось, он был поражен тем, что я сказал, но я не был уверен, согласен он или нет.

Когда мы прибыли на Кавказ, мы поехали в дом старого армянина по фамилии Фрунзич. Я знал его; он был хорошим другом моего дедушки; он был одним из организаторов вооруженного восстания заключенных сибирского ГУЛАГа в 1953 году. У него была очень печальная жизнь, но он никогда не терял своего веселого нрава: даже короткий разговор с ним оставлял ощущение полноты энергии.

Фрунзич ждал нас в машине у входной двери своего дома вместе с тремя другими армянами — молодыми парнями; один был всего лишь подростком. Когда он увидел, что мы приближаемся, он включил зажигание и выехал перед нами, чтобы показать дорогу.

Он отвел нас на старый военный склад на окраине округа, где начинались поля и лесные массивы. Он был построен немцами во время Второй мировой войны и имел несколько подвалов, которые часто использовались различными преступниками для грязных делишек, когда было необходимо пролить немного крови.

Во дворе было около двадцати армян, мужчин и мальчиков, все вооруженные винтовками или автоматами Калашникова. Они стояли вокруг очень потрепанного автомобиля «четыре на четыре»; его ветровое стекло было разбито, а дверца с правой стороны отсутствовала. Внутри автомобиля «четыре на четыре» сидели пятеро мужчин. Они выглядели напуганными и по какой-то причине были совершенно голыми.

Их одежда была свалена в кучу перед машиной рядом с двумя телами. У одного была все еще кровоточащая рана на шее, у другого — дыра в голове, из которой перестала течь кровь.

Я вышел из машины после Брюшка и подошел, чтобы встать рядом со своими друзьями, которые с интересом смотрели на морды этих пяти все еще живых животных.

«Они все наши. Но сначала очередь Брюшка», — сказал Гагарин.

Прежде чем я успел задуматься, как Пузатик собирается заставить их заговорить, я увидел, как Павел рухнул на землю, сбитый с ног очень сильным ударом ноги.

Лежащий на земле Павел представлял собой жалкую фигуру. Он напомнил мне маленького толстяка, который когда-то жил в нашем районе: этот ребенок был неуклюж в движениях, не столько из-за своего веса, сколько из-за слабости своего характера. Он был убежден, что он практически инвалид и постоянно падал, иногда намеренно, чтобы привлечь внимание окружающих и плакать и стонать о своем физическом состоянии. Несколько лет спустя этот жалкий увалень обнаружил, что природа наградила его артиллерийским орудием, таким же длинным и мощным, как высокоточная винтовка Драгунова, и отказался от своих детских слабостей. Особенно с девушками, которых он менял так же часто, как джентльмен, придирчивый к личной гигиене, меняет носки.

Раньше я всегда смеялся, когда думал об этом мальчике, но теперь эта ассоциация вызвала во мне странное чувство гнева. Да, я был зол. Я внезапно осознал, что, хотя мы были всего в одном шаге от завершения нашей миссии, я не испытывал никаких особых эмоций, ничего. Моими единственными чувствами были гнев и усталость, два почти примитивных, очень животных ощущения. Я вообще не испытывал высших человеческих эмоций.

Там был Павел, свернувшийся калачиком на земле, которого избивали другие. Я смотрел на него и размышлял о том, что в жизни нет ничего определенного; этот кусок человеческого мусора, который сейчас выглядел как кусок мяса, из которого делают бифштекс, совсем недавно был полон собственной значимости и держал в своих руках реальную власть.

Закончив избивать его, они загрузили его в багажник машины, как того требует правило, потому что, поскольку теперь он был запятнан, он больше не мог находиться в одном помещении с честными преступниками.

Я не думаю, что те пятеро головорезов, сидевших голыми в внедорожнике, знали, что с ними должно было случиться. Я не знаю, что творилось у них в головах, но я посмотрел на них, и они казались без сознания, как будто находились под действием какого-то наркотика.

Мне было жаль. Я так много думал о том моменте. Я представлял страх в их глазах, слова, которыми они будут умолять нас пощадить их жизни: «Мы не хотим умирать, сжальтесь…», и слова, которые я скажу в ответ, составив сложную речь, которая заставит их осознать чудовищность совершенного ими преступления и позаботится о том, чтобы они провели свои последние минуты в чистом ужасе, чувствуя что-то похожее на то, что чувствовала Ксюша. Но я видел только равнодушные лица, которые, казалось, призывали нас продолжать то, ради чего мы пришли. Возможно, это было только мое впечатление, потому что мои друзья казались достаточно счастливыми. Они подошли к «четыре на четыре» с довольными улыбками и демонстративно достали оружие. Они заряжали их так медленно, что было слышно, как пули выскальзывают из магазинов и входят в стволы, со щелчком вставая на место.

Я посмотрел на Мэла: он шел позади Гагарина. В руке у него было два пистолета, а его уродливое лицо исказила жестокая гримаса.

Я схватил наган дедушки Кузи и взвел курок большим пальцем. Барабан провернулся и остановился с громким щелчком. Я почувствовал, как спусковой крючок поднимается под моим указательным пальцем: он был готов, натянут.

В другой руке у меня был «Стечкин». Используя технику перезаряжания, которой меня научил дедушка Слива, я взялся за него, снял с предохранителя указательным пальцем, прижал прицел к краю ремня и услышал, как механизм движется, выдвигая неподвижную часть вперед и загружая пулю в ствол.

Пока я сосредоточился на стрельбе четыре на четыре, пытаясь решить, в какого ублюдка стрелять первым, Гагарин без какой-либо заключительной речи или предупреждения открыл огонь из обоих своих пистолетов. Сразу же — почти одновременно — остальные выстрелили, и я понял, что тоже стреляю.

Грейв стрелял с закрытыми глазами, и очень быстро. Он опустошил магазины своего «Макарова» раньше всех и стоял там неподвижно, все еще держа два пистолета поднятыми в направлении машины, наблюдая, как эти пятеро парней принимали на себя весь наш гнев, когда он обрушивался на них в виде свинца.

Гагарин, напротив, стрелял расслабленно, спокойно, позволяя своим пулям находить свой собственный маршрут, не целясь тщательно.

Мэл стрелял, как он всегда делал, хаотично, пытаясь воспроизвести эффект пулеметной очереди из своего пистолета и посылая свинец во все стороны. В результате никто никогда не осмеливался встать перед ним во время перестрелки, кроме Гагарина, потому что у него было естественное доверие к Мэлу, которое было похоже на шестое чувство.

Кэт стрелял с такой самоотдачей и концентрацией, что не осознавал, что у него высунут язык; он старался изо всех сил, вкладывая в это все.

Джигит стрелял хорошо, с абсолютной точностью, не торопясь; он тщательно прицеливался, делал два или три выстрела, делал паузу, затем спокойно прицеливался снова.

Беса стрелял, как ганфайтеры Дикого Запада, держа оружие на уровне бедра и стреляя с точностью часов; он попадал не очень часто, но выглядел впечатляюще.

Я выстрелил, не слишком задумываясь об этом, применив свою обычную македонскую технику. Я не целился, я стрелял туда, где, как я знал, находились парни, и наблюдал за их предсмертными конвульсиями.