Чтение онлайн

Для вступленья Данко взял из рук “молодого” алюминиевую кружку с водой. Сделал медленный глоток. И сморщился. Хотя морщиться причин не было: вода была как вода. Но надо было до чего– нибудь дое…ся…

– Ты в каком унитазе черпанул это пойло?! Ты где так долго шлялся?! Я тебя спрашиваю, “душара”! – Данко привычно возвысил голос. Несчастный “салага” обреченно втянул голову в плечи, ожидая побоев. И они не заставили себя ждать. Тяжелая бляха с пятиконечной звездой просвистела в воздухе и обрушилась на голову и плечи молодого солдата. Данко методично, впрочем, не очень сильно, повторял удар за ударом. “Молодой” лишь сопел, вздрагивал и притоптывал. Выражать боль криками в армии считается “дурным тоном”, за это можно схлопотать еще больше. Поэтому лучше молча терпеть: целее будешь.

Замахнувшись в очередной раз, Данко вдруг бросил взгляд в сторону и замер с открытым ртом: по проходу между кроватями казармы шел старшина. Его глаза смотрели прямо на Данко. Старшина появился столь внезапно, что Данко, хотя и замер на мгновение, уже не мог удержать занесенной над головой “молодого” руки. Треснул “молодого” бляхой по лбу еще раз, уже на глазах у старшины, вложив в этот удар еще и досаду.

Не доходя до них несколько шагов, старшина остановился и бросил Данко:

– Считай, что ты уже сидишь в дисбате, поддонок. – И, развернувшись, добавил через плечо: – Рядовой Челночников– ко мне, в канцелярию!

Побитый “молодой” поплелся за старшиной.

Пробыв в канцелярии минут пятнадцать, Челночников выскочил красный как раки побежал драить сортир. Старшина вызвал к себе рядового Шагаева.

Постучавшись, как положено по уставу, Данко вошел, не забыв, опять же по уставу, доложить о себе.

Рослый, мясистый, и краснолицый старшина сидел за крохотным, облупленным столом, видавшим старшин и похуже.

– Садись, поддонок, – кивнул ему на стул напротив себя старшина и без всяких предисловий протянул к носу Данко грязный, свернутый в трубку листок.

– Вот здесь, в этой объяснительной, рядовой Челночников сдал тебя с потрохами. И он написал не только про сегодняшний случай, которого я сам был свидетелем, но и про то, чего не было. Но я ему верю. Охотно! Ведь он писал под мою диктовку!

Откинувшись на заскрипевшем под его тяжестью стуле, старшина достал из смятой пачки грязными, как у землекопа, пальцами дешевую сигарету, прикурил и выпустил дым в лицо Данко.

– Не хочется торопить события, но, видимо, очередную звездочку старшего прапорщика мне придется получить раньше срока. За то, что я так быстро навожу дисциплину в своем подразделении, искореняю дедовщину, устанавливаю справедливость. Вывожу на чистую воду всякое возомнившее себя крутым дерьмо… Я говорю про тебя, Шагаев. Вот это, – грязный, свернутый трубкой листок снова оказался под носом у Данко,– мои новые звездочки и твоя путевка в дисбат, Шагаев.

Старшина тщательно затушил сигарету в пепельнице, для верности еще и плюнув в нее. К удивлению Данко, пепельница выдержала такое наказание. Полностью удовлетворенный собой и окружающим миром прапорщик уставился на Данко, как, наверное, смотрели на древних римлян первобытные варвары. Данко внимательно рассматривал огромную бородавку на подбородке у старшины. Бородавка была коричневая и на красном лице прапорщика напоминала присосавшегося, раздувшегося от крови клопа.

Старшина продолжил?

– Но я могу поступить и по– другому. Могу порвать и выбросить этот дрянной листок бумаги в сортир, быстрее даже, чем ты ешь свой вонючий обед в этой скотской столовой…

– Я медленно ем…

– Что?!

– Я всегда ем не спеша…

– Ты ешь не спеша? То есть ты хочешь сказать, что ешь, никуда не торопясь, я правильно тебя понял, поддонок?

– Так точно.

– Очень хорошо. Не беспокойся, поддонок, возможно, очень скоро тебе придется жрать очень быстро, и ты еще будешь жалеть, что тебе в тарелку мало наложили того дерьма, которое тебе придется глотать. В дисбате ведь оно так, Шагаев. И тебе лучше заранее привыкать к нему. А сейчас, если хочешь сохранить остатки своих зубов, закрой эту чертову дыру, которую ты называешь своим ртом, и слушай, что я тебе скажу, понял?

– Понял.

– Так вот. Я могу порвать этот листок и забыть про него. Конечно, не из сострадания к твоей жалкой судьбе. А теперь я хочу, чтобы ты спросил: для чего я могу сделать это?

– Для чего?

– Умница! Ну разве не умница– с первого раза все понимает, а? Если ты будешь идти вперед такими темпами, Шагаев, того и гляди, ты скоро всех нас не у дел оставишь, а? Как сам думаешь, Шагаев?

Данко промолчал.

– Смотри-ка, уже зазнаешься. Даже не отвечаешь, а, Шагаев? Ну не вундеркинд ли, а? Вундеркинд, самый настоящий! С такими мозгами тебе бы на скрипке играть. Стоял бы себе, пиликал где-нибудь в переходе… А теперь, слушай сюда, поддонок. Значит, так– выбора у тебя нет. Поэтому я тебе выбора и не предлагаю. Сделаешь то, что я тебе скажу, получишь за это хорошие бабки,– понял, Шагаев, реальные бабки,– а потом спокойно уволишься и поедешь домой, в свой Урюпинск. Если же нет– прямиком отсюда отправишься в дисбат. И уж поверь: я сделаю все, чтобы ты отсюда не вышел. Если ты думаешь, что я тут сижу и просто тебя пугаю, ты глубоко ошибаешься. И это будет твоя последняя ошибка в твоей никчемной жизни, поверь. Я даже не говорю тебе “подумай”, потому что это занятие не для тебя. И не для этой ситуации, в которую ты сейчас вляпался. Надеюсь, это хоть ты понимаешь, поддонок? А теперь я, просто из формальности, спрашиваю тебя: ты согласен?

Тупоголовый, краснолицый, самодовольный прапорщик попал в самую точку. Жажда скорого “дембеля” – увольнения из армии– самая сильная жажда у любого старослужащего. Розовая мечта, предел всех желаний. Вернее– предел, за которым осуществляются все желания: свобода, пьянки, девчонки. И все такое. Лишиться этого или отсрочить хотя бы на некоторое время– для старослужащего смерти подобно. Смерти мучительной и унизительной. Одна мысль о том, что твои сослуживцы уже “тащаться” дома. А ты по-прежнему топчешь сапоги за забором, сможет свести с ума любого двадцатилетнего “старика”. А оказаться после долгой нудной службы еще и не где-нибудь, а в самом дисбате– это это и вовсе все равно что быть заживо погребенным. Дисбат– это адская смесь самого скверного, что есть в армии. Самые волчьи порядки, самые волчьи законы. Самая собачья жизнь. Такая жизнь и в страшном сне не приснится. Такой жизни никто не захочет. И такой жизни Данко тоже себе не хотел. На фига тогда вообще нужна жизнь? Бегать, как пес на цепи, за забором, под дулами автоматов, и знать, что не забудешь это никогда. Поэтому краснолицый, мясистый прапорщик попал в самую точку– выбора у Данко не было. И ответ был только один.

– Я согласен. Что я должен сделать?

– Об этом ты узнаешь позже– когда будет нужно. А теперь – иди,– сказал старшина, доставая грязными пальцами из смятой пачки очередную сигарету.

Глава 2

Вечером, после команды “отбой”, когда вся замученная на плацу сумасбродом– старшиной рота предалась долгожданному сну, Данко с тремя “дембелями”– друзьями, тоже “земелями”, сидя в каптерке, поминали молодого “зему” Мишку Салахова.

К Наташе в этот вечер Данко решил не ходить– не до этого. О чем позвонил ей в санчасть из ротной канцелярии по телефону. Позвонил и немного расстроился, уловив по голосу, что его отсутствие ее нисколько не огорчило. Впрочем, в данную минуту Данко на это было плевать. Как и на все остальное. Утренний разговор со старшиной по-прежнему, как и весь день, крутился у него в голове. Как ни старался Данко гнать прочь эти скверные мысли, как ни убеждал себя не нервничать преждевременно, все было тщетно.

Оставалось последнее, испытанное всеми замордованными жизнью поколениями средство. Старое как мир. Добрая порция спиртного. Уйти от реальности, забыть о действительности. Вспомнить тех, кого уже нет. И никогда не будет. Сегодня солдаты-земляки поминали найденного мертвым в петле рядового Мишку Салахова.

На “столе”, составленном из двух табуреток, фляжка со спиртом, слитым из бутылки для конспирации. Закусь– жареная картошка, фирменное блюдо, и мясная подлива– еще один солдатский деликатес. По такому случаю полкового повара Узбека пришлось поднапрячь. Для таких вот “дембельских” посиделок коротконогий повар готовил блюда куда более сносные, удобоваримые, чем те, которыми он истязал бесконечно терпеливые солдатские желудки. Впрочем, у повара Узбека, прослужившего почти год, веских причин взбунтоваться против “дембельского” гнета не было: в казарму он должен был являться каждый день на ночлег. Поэтому немногословных и скорых на расправу “дембелей” Узбек старался не злить. Напротив, стремился им во всем угодить. Например, так как сегодня,– притащив после отбоя в каптерку хорошую закуску.

А хорошо пожрать и выпить– это в армии далеко не последнее дело. Во всяком случае– для малыша. Рядового Дениса Ишимкина. Он уже разложил закусь по котелкам, разлил водку по кружкам. Снял пробу с картошки. Поморщился для приличия. Как и положено солидному, всякое повидавшему и всегда всем недовольному “старику”. Малыш и был всегда всем недовольным. Сейчас он был недоволен тем, что водки, по его разумению, было “маловато че-то”. Впрочем, на самом деле Малыш был недоволен другим. Тем, что денег на грандиозные, задуманные им “дембельские” покупки недоставало. Уволившись и вернувшись домой, Малыш должен был произвести настоящий фурор. Так он уже давно решил про себя. Едва ли не с начала своей армейской службы. Малыш видел себя в расшитом золотыми нитями и аксельбантами чудо-мундире. В коротких шнурованных ( “десантный вариант”) полусапожках. Грудь– увешана всеми существующими значками, и, может быть, орденами.