Чтение онлайн

В словах Погодина звучала озабоченность, а лицо было благодушное, довольное. Иван Борисович гордился своей бахчой, он сам сажал дыни и арбузы, сам их растил, выхаживал, а буря, подбавив ему хлопот, еще сильнее привязала к бахче: ведь чем больше мучаешься над своим творением, тем дороже оно становится…

Оставив Айкиз у арыка, Погодин прошелся между грядками, заботливо выпрямляя сухие плети, стряхивая с листьев песок. Он ступал с необычайной для него осторожностью, руки его, потемневшие от постоянного общения с металлом, неуклюже-бережно, любовно касались запыленных листьев, атласной кожицы арбузов. Арбузы были еще зелены и малы, как теннисные мячики, дыни тоже пока не созрели, но над бахчой, разогретой солнцем, колыхался слабый, теплый медовый запах.

У одного из растений Погодин задержался, наклонился и, не оборачиваясь, поманил рукой свою спутницу:

–  Погляди-ка, Айкиз!

Айкиз поспешила к Погодину. Иван Борисович выпрямился и молча, с победоносным видом, показал кивком головы на желтую-желтую дыньку, размером чуть больше чайника. Это выросла дыня хандаляк, скороспелка. Погодин, сорвав, стер с нее ладонью песок. Дынька засветилась на солнце, как слиток золота, и он протянул ее Айкиз:

–  Видишь, вполне доспела! Доспела - назло всем бурям!

Айкиз, приняв ее от Погодина, взвесила в руке, нивнула с одобрительным удивлением: дыня была маленькой, но тяжелой, как булыжник. Поднеся ее к лицу, с наслаждением вдохнула сладкий, неповторимо нежный аромат, исходивший от желтой кожицы.

–  Вот и третье блюдо!
– сказал Иван Борисович.
– Пойдем к арыку, дорогая гостья, по- царски закончим наш обед первой дыней с целинной земли!

На берегу арыка Айкиз села на траву, опустив над водой ноги в маленьких шевровых сапожках, прикрыв подолом простенького ситцевого платья обтянутые чулками колени. Погодин преподнес гостье лепешку, запасенную еще в столовой, достал из-за голенища большой складной нож, разрезал дыню на равные дольки и, когда Айкиз отведала ее, торжествующе спросил:

–  Хороша?

Айкиз восхищенно покачала головой: ведь нет ничего вкуснее свежей дыни с лепешкой!..

Сам Погодин быстро расправился со своей долькой и, пока Айкиз доедала дыню, прошел по берегу арыка, отбросил руками несколько комьев из запруды и пустил воду на бахчу. Он остался сидеть над зажурчавшим ручьем, словно завороженный, задумчиво наблюдая за прытким бегом освобожденных струй. " Вода бежала меж грядками с веселым, довольным воркованьем, разливаясь лужицами возле плетей, преграждавших ей путь. Сухая земля впитывала ее ненасытно, яростно, жадно, торопясь передать жизнетворные соки корням, укрепившимся в ее лоне. Так торопливо птицы, раздобыв корм, несут его своим птенцам. бздохнув с сожалением, Погодин снова закрыл воду, вымыл руки и поднялся. Взгляд его мечтательно задержался на молодых деревцах, посаженных Лолой. Сад сквозил, за ним распростерлись необозримые хлопковые поля. Через ближнее поле шел к саду нескладный, долговязый мужчина. Шаг у него был широкий, но переставлял ноги он так, словно ему приходилось вытаскивать их из вязкой грязи. По этой широкой, медленной походке Погодин узнал работника местной газеты Юсуфия.

–  К нам, нажется, гость, - сказал он, возвращаясь к Айкиз, и, недоуменно пожав плечами, добавил: - И за каким чертим его сюда несет?

Айкиз укоризненно взглянула на Погодина:

–  Иван Борисович!..

–  Что «Иван Борисович»? Не люблю этого типа. Это же не человек, а тень! Муха в плове! Уж лучше б черная кошка дорогу перебежала.

Юсуфий, обогнув сад, уже приближался к Айкиз и Погодину. Айкиз встала с травы.

–  Салам алейкум, товарищ Юсуфий!

–  Салам алейкум!
– без особой приветливости повторил Погодин.

–  Алейкум ассалам, - сухо ответил Юсуфий и, повернувшись к Айкиз, сказал ей: - Уделите мне несколько минут, товарищ Умурзакова. Где мы можем поговорить?

–  Да вот тут!
– Айкиз показала на берег.
– Чем тут плохо?

–  Самое подходящее место для задушевной беседы, - ехидно заметил Погодин.
– Природа, нак известно, настраивает на поэтический лад.

Юсуфий и бровью не повел, лишь, скользнув по Погодину скучающим взглядом, намекающе кашлянул и выжидательно уставился на Айкиз.

–  Не хотите ли дыни?
– дружелюбно предложила Айкиз.
– Иван Борисович с удовольствием угостит. Это первые плоды целины.

–  Я пришел сюда не угощаться дынями, - сказал гость. Хотя произнесенные им слова выражали раздражение, в голосе этого раздражения не было, голос оставался бесцветным, скучным.

Юсуфий покосился на Погодина, и в его равнодушном взгляде Ибан Борисович прочел терпеливую, настойчивую просьбу: «Уйди, ты мне мешаешь». Погодин решил пренебречь этой просьбой, но за ним прибежал молоденький тракторист: Ивана Борисовича звали к телефону. Он вздохнул и нехотя щел к сборному домику.

Юсуфий опустился на траву и, заглянув в блокнот, приступил к допросу. Тон и строгий вид Юсуфия не оставляли сомнений: это был именно допрос, но Айкиз никак не могла понять его цели. Сведения, интересовавшие журналиста, не имели друг с другом прямой связи, вопросы были разрозненные. Казалось, что он руководствовался четким, но ясным лишь для него одного планом, что статья, ради которой он прибыл в Алтынсай, уже готова, и в ответах Айкиз Юсуфий искал лишь подтверждение известных ему фактов. У него еще до разговора с Айкиз сложилось «свое», подсказанное Султановым и Кадыровым, мнение о ее действиях. Беседуя с Айкиз, он мысленно подбирал фразы, которые должны были придать его статье-надлежащую убедительность: «Сама товарищ Умурзакова признала…», «Из слов самой Умурзаковой со всей очевидностью явствует…» Он не старался разобраться в причине поступков, предложений, решений Айкиз, это не входило в его планы. Ему важно было одно: чтобы Айкиз признала факты, которые он сумеет преподнести в невыгодном для нее свете. Айкиз и не оспаривала этих фактов. Она не понимала, куда клонит газетчик. В ее голосе, когда она отвечала Юсуфию, сквозило недоумение, но факты, о которых он ее расспрашивал, были, и она спокойно их подтверждала. Да, земли, которые сейчас осваивал колхоз, до сих пор считались неплодородными. Да, здесь часто бывают бури и суховеи. Да, недавняя буря нанесла колхозу немалый урон. Но…

Однако, как только возникало это «но», газетчик прерывал Айкиз и предлагал ей следующий вопрос. Айкиз пожимала плечами и отвечала, - больше ей ничего не оставалось делать. Она так и не могла объяснить Юсуфию, что мнение о неплодородности целинных земель опровергнуто многократными исследованиями и самой жизнью, что по ее предложению Халим-бобо отвел участок своего сада под хлопок, и хлопок на этом целинном участке начал уже цвести, что от бурь не застрахован ни один район этого края, что последствия недавней бури почти сведены на нет. Обо всем этом Юсуфий не дал ей рассказать. Но стоило ли настаивать на разъяснении того, что и так должно для всех быть ясным? Айкиз знала Юсуфия по его статьям и фельетонам. Ее коробило порой от их развязного тона, но это не давало оснований не верить ему. Лишь одно обстоятельство насторожило ее: Юсуфий не записывал ее ответов, а только подчеркивал что-то в своем блокноте…

–  Скажите, пожалуйста, - продолжал между тем Юсуфий, скосив глаза на страницу блокнота, - вас трудно застать в сельсовете, вы иногда по целым дням пропадаете на целинных землях. Разве освоение целины - главная ваша функция как председателя сельсовета?

Айкиз улыбнулась.

–  Вы сами, конечно, понимаете, председатель сельсовета не должен быть кабинетным работником. Народ выбрал нас для того, чтобы мы помогали ему в самом главном, насущном. А главное сейчас - поднять новые земли. И это не мешает мне…

–  Понимаю, понимаю, - снова перебил ее Юсуфий и, перевернув страницу блокнота, спросил: - Говорят, это вы настояли, чтобы часть колхозников, работавших на хлопковых полях, была переброшена на целину и на строительство нового поселка? '

–  На это пошли сами колхозники. Мне только удалось доказать им, что в колхозе «Кзыл Юлдуз» неправильно, неэкономно сформированы полеводческие бригады. Там, где хватало бы одного, Кадыров из перестраховки ставит двух. К технике он тоже не благоволит. К тому же…