Чтение онлайн

–  Куда тебе в поле, дочка!
– расчувствованно сказал Кадыров.
– С тввей кожей… С твоими руками… С твоим голосом… Когда ты поешь, сердце у меня тает, как масло в котле. Твои песни прекрасны, как ты сама.

Он протянул было руку, чтобы обнять Назакатхон, но, глянув в окно, выходившее на улицу, отодвинулся от соблазнительницы и, кашлянув, суше и строже произнес:

–  Михри нечем хвастаться. Когда она у меня работала, за ней нужен был глаз да глаз. Дерзка она. И упряма.

–  На меня и Керим накинулся!
– перебила Кадырова Назакатхон.
– «У нашей Назакатхон, - сказал он, - нет времени выполнять свои - прямые обязанности. Ей надо кляузы в газеты строчить». А ведь это вы велели мне написать письмо в газету, правда?

–  Гхм… Им-то ты это не брякнула?

–  Вот еще!
– фыркнула Назакатхон.
– Стану я перед ними отчитываться! На месте Михри я бы помалкивала. На нее и так все пальцами показывают! Стыда у нее нет, виснет при всем народе на щее у своего Керима. Я сама видела, как они любезничали…

–  Сама видела?
– оживился Кадыров.
– А ну расскажи, расскажи.

И Назакатхон рассказала…

Накануне вечером в летнем алтынсайском кинотеатре показывали новый фильм. Кинотеатр расположен рядом с клубом, окружен высоким дува- лом из сырцового побеленного кирпича. Дувал, впрочем, нисколько не мешал сорванцам-мальчиш- кам бесплатно и по нескольку раз за вечер смотреть все новые кинокартины: они забирались на деревья, удобно устраивались на ветках и сучьях и глаз не отрывали от экрана. В эти самые минуты даже тихий шелест листьев, щекотавших их шеи, был шумней их дыхания.

В кино алтынсайцы ходили как в гости, - целыми семьями, разряженные, с торжественными лицами. Старики шли с внуками, мужья с женами, девушки с дружками и подружками. И только Назакатхон была в тот вечер одна. В Алтынсае ее все знали, даже любили за веселый нрав, но жила она от всех словно бы на отшибе. Когда отец был занят, ей приходилось ходить в кино одной. Она медленно брела через просторную, чисто подметенную площадь, отвечала на приветствия, перешучивалась со знакомыми, губы ее привычно улыбались, а сердце скучало. У самого входа в кинотеатр она встретила Михри и Керима.

Те ее не заметили, так увлеклись своей беспечной болтовней. Как и все алтынсайцы, они принарядились по-праздничному: на Кериме - легкий кремовый костюм, рубашка из белого шелка, франтовской галстук, на Михри - модные туфли- лодочки, белое шелковое платье, узорчатая тюбетейка, похожая расцветкой на пеструю клумбу. Лица их раскраснелись, глаза сияли, как звезды! Назакатхон, отвернувшись, проскользнула мимо и поспешила занять свое место. Но и во время сеанса она продолжала наблюдать за влюбленными. Они примостились на задних рядах. Назакатхон то и дело тна них оглядывалась, сама не понимая, почему так волнуется, видя их счастливые лица. Было прохладно. Керим и Михри сидели, тесно прижавшись друг к другу. Поглощенный происходящим на экране, Керим крепко сжимал упершуюся в скамейку руку Михри. Они, казалось, забыли друг о друге, но смотрели на экран одним взглядом, чувствовали одно и то же, думали об одном и том же… В сердце Назакатхон шевельнулась тревожная зависть. Вот бы и ей так, - сидеть рядом с любимым, ощущая тепло его руки, слушая близкое дыхание… И чтоб он был так же молод, как Керим, так же красив и так же любил ее, как Керим Михри.

Назакатхон ушла, не досмотрев фильма, и теперь, рассказывая обо всем Кадырову, приправляла свое повествование такими подробностями, которые могла подсказать ей только зависть. Кадыров укоризненно мотал бритой головой, покряхтывал, причмокивал и старался сообразить, какое бы практическое применение найти этим фактам.

–  Как это вы держали такую секретаршу!
– с упреком и недоумением сказала Назакатхон.
– Спору нет, Михри красивая…

Кадыров сощурился.

–  В Алтынсае я знаю лишь одну красавицу.

–  Ой, что вы, раис-амаки!
– возразила Назакатхон.- Какая уж я красавица. Вот Михри - та, как цветок.

–  Ядовитый цйеток!

Назакатхон довольно улыбнулась. Теперь, хваля Михри и Керима, она только подливала масла в огонь.

–  Керим хоть увлекающийся, но симпатичный.

–  Увлекающийся?
– вскипел Кадыров.
– Ха! Комсомольский вожак на виду у всего кишлака милуется с бесстыжей девчонкой, тоже комсомолкой! Это похуже легномыслия. Какой пример подают они молодежи!

Считая, что разговор перешел на деловую почву, Кадыров поднялся и прошествовал к столу.

–  Мне давно известно о похождениях этих алтынсайских Лейли и Меджнуна!
– Он тяжело опустился на стул.
– Твой правдивый рассказ подтверждает, что они совсем потеряли стыд. Они могут навлечь позор на весь кишлак! Куда смотрит этот старый крикун, Муратали, который так любит драть горло… - Он хмуро побарабанил толстыми пальцами по столу и закончил: -…когда не надо.

–  А вон и сам Муратали!
– воскликнула Назакатхон, показывая на окно.
– Вон идет по улице!

–  Легок на помине!-проворчал Кадыров.- Ты вот что… Позови-ка его ко мне. И побудь пока у себя. Мне надо с ним поговорить. к

Назакатхон вышла. Вскоре перед столом Кадырова выросла поджарая фигура Муратали. Бригадир возвращался с поля. Его старый халат, бельбох и сапоги - все было серым от пыли.

Кадыров через силу приветливо ему улыбнулся, широким гостеприимным жестом пригласил сесть, посетовал, что Муратали ни разу не зашел к нему за время болезни.

Муратали оправдывался:

–  Сам знаешь, раис, пора сейчас горячая, ни минуты нет свободной.

Кадыров осведомился, далеко ли направлялся Муратали.

Старик объяснил:

–  В магазин, говорят, привезли сапоги. Я и надумал купить, старые-то тесноваты…

Закончив все расспросы, Кадыров решился наконец заговорить о том, ради чего позвал бригадира. Но речь свою он повел издалека, зная, как своеволен, как вспыльчив старый Муратали: скажешь ему неосторожное слово, так он из упрямства может затеять горячий спор.

–  Ты знаешь, дорогой, как я тебя уважаю, - начал Кадыров, разыгрывая грубоватую дружескую откровенность.
– Не один пуд соли мы с тобой съели. Ты меня всегда поддерживал… Гхм.,. я - тебя.

Муратали выжидающе молчал. Кадыров в разговоре с Назакатхон напрасно назвал его крикуном: старик, пока его не задевали, был немногословен.

–  И дочь твоя мне как родная, - продолжал Кадыров.
– Помнишь, у нее еще молоко на губах не обсохло, а я взял ее в секретарши. Три года она была у меня под крылом, каждая колючка, вонзавшаяся ей в ногу, причиняла мне не меньше боли, чем ей самой. Я учил и воспитывал Михри. Я доверял ей! Я, как отец, переживал за нее. Так что я тоже в ответе за твою дочь.

Тонкие губы Муратали были сжаты, и лишь глаза, колюче сверкавшие из-под седых кустистых бровей, выдавали его настороженную заинтересованность.

–  Славная девушка твоя дочь. Потому и друзей у нее - хоть пруд пруди. Все тянутся к ней, как к солнцу!
– Кадыров, понял, что зарапортовался, остановился с разгона и сказал уже деловитым тоном: - М-да… Только этому солнцу я посоветовал бы быть поразборчивей. Ты знаешь, с кем якшается твоя дочь?

–  Керим хороший парень, - строптиво молвил Муратали.