Чтение онлайн

Население составляло около девятисот человек, и еще столько же проживало на остальной территории коммуны. Более чем девяносто процентов местных жителей были протестантами, то есть Ле-Линьон представлял собой аномалию — протестантский городок в католической стране, один из немногих подобных в Центральном массиве.

Религиозные войны, массовые убийства, казни и — в более спокойные годы — притеснения протестантов продолжались, с краткими перерывами, несколько столетий. Поэтому жители Ле-Линьона хорошо понимали, что значит быть гонимым. Они прислушивались к словам своего пастора — а Фавер служил здесь пастором с 1932 года — и чаще всего выполняли его просьбы. Хотя в Ле-Линьоне был избранный мэр, высшим авторитетом и в городе, и во всей коммуне оставался пастор. И в наступившие времена предательств, убийств, пыток и лагерей смерти Фавер проповедовал ненасилие, пассивное сопротивление и любовь к ближнему. «Никакое правительство не вправе заставлять человека убивать, — говорил он. — Каждый обязан найти способ бороться с нацизмом, должен искать его ежедневно, в соответствии с тем, чему нас учит Библия».

Имя Фавера получило известность во всех религиозных общинах Франции и во всех благотворительных организациях — тех, что еще продолжали существовать. Некоторые из них помогали ему, присылая с курьерами из Швейцарии деньги. Его энергии хватило бы на двоих, а доброты, по словам тех, кто его знал, — и на двадцать человек.

На следующий день в Ле-Линьоне ждали приезда министра вишистского правительства в сопровождении ряда высокопоставленных лиц. Для пастора Фавера это создавало особую проблему, из-за которой он долго не мог уснуть.

Министр намеревался выступить с речью перед молодежью Ле-Линьона. Фавер знал, с какими речами обычно обращается к подрастающему поколению министр Дезэ. Будет разглагольствовать о патриотизме и повиновении властям, про долг перед страной, и в особенности перед главой государства маршалом Петэном. Станет призывать мальчишек и девчонок вступать в ряды «Друзей Франции» и участвовать в финансируемых правительством молодежных лагерях, созданных по образу и подобию гитлерюгенда.

По мнению Фавера, эта речь была одной из двух главных целей визита. Второй была встреча с пастором, ведь Дезэ наверняка знал, поскольку это знали все, как часто и как решительно Фавер с церковной кафедры клеймил подобную обработку молодежи. Благодаря его проповедям парни и девушки в Ле-Линьоне не спешили вступать в профашистские организации.

После выступления перед молодежью министр собирался присутствовать на церковной службе, а затем на устроенном в его честь приеме.

Фавер еще раньше разделил город на ячейки и в каждой назначил старшего. Одним он позвонил, с другими встретился лично, быстрым шагом обходя дом за домом, а одному человеку передал собственноручно написанный текст.

Последняя часть его плана была связана с девушкой, которая жила у него в доме. Ее звали Рашель Вайс, хотя сейчас по документам у нее было другое имя — Сильви Бонэр. Этой беженке вместе с официанткой одной из гостиниц предстояло обслуживать гостей за завтраком. Фавер объяснил ей, какое задание он хочет ей поручить. Потом спросил, готова ли она его выполнить.

— Да, — ответила девушка.

Рашель Вайс родилась в Берлине, в семье еврейского торговца мануфактурой. В восемь лет ее отдали в английскую школу-интернат. Отец сам отвез ее в Англию.

После этого Рашель виделась с родителями только на Рождество и летом, когда приезжала в Берлин на каникулы. Она была еще слишком маленькой, чтобы понимать, что означает для ее семьи приход к власти нацистов. В конце концов ее отец решил свернуть свое дело и эмигрировать в Америку. В ожидании виз семья перебралась в Париж, и в последние годы учебы Рашель навещала родителей уже там. К тому времени Рашель говорила по-английски с изысканным аристократическим акцентом. Природа не обделила ее умом, зато ей очень не хватало родительской ласки.

В сентябре 1939 года, когда началась война, Рашель, которой тогда было тринадцать, отдыхала с одноклассницей во Французских Альпах. Она поспешила в Париж. Ее семья пустилась в бега. Они нигде подолгу не задерживались, все еще надеясь успеть получить американские визы, прежде чем их схватят. Существовало, однако, две проблемы. Во-первых — деньги. У господина Вайса оставались кое-какие сбережения, но он не имел к ним доступа. Во-вторых — Рашель. Отец хотел найти такое место, где она могла бы учиться и где ей ничего бы не угрожало.

Среди беженцев уже распространилась молва о Ле-Линьоне. Вайсы сели на поезд и поехали туда. Родители записали Рашель в местную школу и сняли ей комнатку в пансионе. И снова она плакала, прощаясь с отцом и матерью.

Какое-то время от них приходили письма, а однажды они даже позвонили. Потом письма прекратились, и больше она вестей от родителей не получала. Пастор Фавер с женой взяли к себе эту худую, запуганную девчушку, обещавшую через пару лет стать настоящей красавицей. Они относились к ней как к дочери и дали ей новое имя. Вскоре Рашель заговорила по-французски так же свободно, как на двух других языках.

Она жила в семье пастора уже четыре года. В его доме она вновь узнала родительскую любовь и ласку, которых ей так недоставало с отъезда в Англию. Спустя некоторое время она спросила, нельзя ли и ей, как остальным детям, звать Фавера и его жену папой и мамой.

Незадолго до полудня кортеж министра остановился перед ратушей Ле-Линьона, где уже стояли, ожидая гостей, мэр, пастор Фавер и его помощник Анрио. Мэр открыл дверцу машины, в которой сидел Дезэ — высокий мужчина лет сорока с дежурной улыбкой на загорелом лице. Дезэ был гражданским министром в гражданском правительстве, но это не помешало ему надеть новую, с иголочки, военную форму.

Мсье Дезэ с несколько смущенным видом озирался по сторонам. Должно быть, он ожидал увидеть вывешенные в честь его приезда флаги и транспаранты, но никакого праздничного убранства не обнаружил. Возможно, он думал, что его выйдут приветствовать толпы людей. Но улицы городка были пусты.

В пристройке к ратуше имелся большой зал для собраний, где и накрыли столы для гостей. Угощение приготовили скромное. Мэр хотел устроить ради высоких особ настоящий пир — для этого отцам города пришлось бы сложить свои продовольственные карточки, а кое-что прикупить на черном рынке. Однако пастор Фавер возразил, заметив, что в нынешние трудные времена подобная роскошь может смутить гостей.

На первое подавали жидкий суп. Рашель вошла в зал с большой супницей. Первым она должна была обслужить Дезэ. Когда она наклонилась над ним, тяжелая посудина начала выскальзывать у нее из рук. Ей удалось кое-как ее удержать, но часть содержимого все-таки выплеснулась на спину министру.

С минуту Рашель стояла, оцепенев от ужаса. Затем поставила супницу на стол и убежала. В зал она больше не вернулась. Официантке пришлось обслуживать гостей в одиночку.

Наконец они встали из-за стола. Следующим пунктом программы было выступление на стадионе.

— Это далеко? — спросил министр.

— Не очень, — ответил пастор Фавер.

— Может, мне лучше надеть пальто?

— Не знаю. Лично я замерзнуть не боюсь.

До стадиона было метров восемьсот или девятьсот. Резкий декабрьский ветер пронизывал до костей — нетрудно вообразить, как должен был себя чувствовать на таком холоде человек в мокрой одежде.

По требованию высокого начальства на стадионе собрали молодежь со всей округи — от младших школьников до подростков, в том числе целый отряд бойскаутов.