Сильные духом (в сокращении)
Шрифт:
На некотором удалении от слушателей соорудили небольшой помост, на котором установили два маломощных громкоговорителя. Дезэ подошел к микрофону и развернул листки с заранее написанным текстом. Но едва он открыл рот, как к нему подбежали бойскауты — каждый лично хотел пожать ему руку. Какое-то время Дезэ улыбался, благосклонно принимая знаки уважения. Однако постепенно улыбка сползала с его лица. Следом за бойскаутами и другие дети стали лезть на помост. В образовавшейся толчее министра несколько раз чуть не свалили с ног. Стоявшая позади него свита ежилась от ветра и притопывала, чтобы хоть немного согреться. Мсье Дезэ уже просто трясло от холода.
Наконец поток желающих пожать ему руку иссяк, и он снова встал к микрофону, но оказалось, что техника не работает. Замерзший министр спустился с помоста и начал речь. Он призвал молодежь Ле-Линьона соблюдать расовые законы, исполнять свой долг перед отечеством. Ему приходилось кричать, но почти все его слова уносило ветром. Промучившись с минуту, он чуть ли не бегом покинул стадион.
Далее гостям предстояло посетить церковную службу. Прочесть проповедь Фавер пригласил известного швейцарского богослова, специально приехавшего из Женевы. Он говорил об обязанности каждого христианина блюсти законы и подчиняться властям — при условии, что эти законы справедливы, а государство не заставляет людей нарушать заповеди Божии, главнейшая среди которых — любовь к ближнему.
Неожиданно дверь отворилась, и в зал вошли пятеро школьников. Подойдя к Дезэ, они вручили ему бумагу. Старший, которому на вид было не больше двенадцати, вежливо попросил министра ее прочесть.
— Прямо сейчас?
— Да, — ответил мальчик. — Пожалуйста, мсье.
И Дезэ прочел. Дойдя до середины, он нахмурился, а закончив, протянул листок префекту департамента. Тот, взглянув на текст, что-то забормотал себе под нос, а когда дочитал до конца, скомкал бумагу и бросил на пол. Швейцарский богослов подобрал ее, пробежал глазами и передал Фаверу.
Позднее листок вывесили на доске объявлений у ратуши, где каждый мог его прочесть. Вот что там было написано:
Недавно мы узнали о том, что французские полицейские, действуя по приказу оккупационных властей, врывались в дома и хватали евреев, не совершивших никаких преступлений, уводили из семей отцов, разлучали матерей с детьми. Всех их забирали, чтобы отправить в лагеря в Германии и в Восточной Европе.
Мы считаем своим долгом сообщить вам, мсье Дезэ, что среди нас есть евреи. Но мы не делаем различий между евреями и неевреями, ибо это противоречит Божьим заповедям.
Если наши товарищи, единственная вина которых — то, что рождены в иной вере, получат приказ сдаться властям, они не выполнят это распоряжение, а мы постараемся сделать все, что в наших силах, чтобы их спрятать.
— Мсье, — сказал мальчик, которому, видимо, было поручено говорить, — не могли бы вы дать нам ответ?
У Дезэ выдался трудный день, и, возможно, поэтому он не сдержался и ответил слишком резко:
— Я не имею никакого отношения к евреям, которые в любом случае являются врагами нашего государства. Обращайтесь к префекту вашего департамента.
Развернувшись, он вышел из зала. Через минуту все услышали, как завелась его машина.
Префект Брен, высшее гражданское должностное лицо департамента Верхняя Луара, набросился на пастора Фавера:
— Кто это написал? — Лицо у него перекосилось от злости.
— Может, спросим кого-нибудь из этих детей?
— Двенадцатилетний мальчишка не мог такое написать.
— В нашем городе дети прекрасно пишут по-французски.
— Сегодняшний день должен был стать днем национального согласия, — сказал Брен.
— О каком согласии может идти речь, когда нашим братьям и сестрам грозит отправка в лагеря — лагеря смерти.
— Скрывающиеся в вашем городе евреи вам не братья! — заорал префект. — Они вам не единоверцы и даже не сограждане! Они — иностранцы.
— Но они ни в чем не повинны.
— Отправлять в лагеря их никто не собирается, — заявил Брен, пытаясь взять себя в руки и говорить спокойнее. — Это сказал сам маршал Петэн, а он никогда не лжет. Как и фюрер.
Брен был ревностным католиком и ярым антикоммунистом. Всем известно, что Францию погубили коммунисты, масоны и евреи, утверждал он.
— Если англичанам можно было создать сионистский центр в Палестине, почему же фюреру нельзя отправить европейских евреев в Польшу. Там они получат землю, дома и подходящие для них условия жизни. Тогда они наконец перестанут разлагать западные страны, — продолжал префект. — Через несколько дней я пришлю своих людей, чтобы они задержали всех евреев, живущих в Ле-Линьоне.
— Для нас не существует евреев и неевреев, — медленно произнес пастор. Он снял очки и протер стекла. — Для нас существуют только люди.
— У меня есть приказ. — Брен снова перешел на крик.
— Приказ оккупантов, — спокойно ответил Фавер. — Но ведь вы француз. — Он отвернулся.
— Если вы и дальше будете столь же неосмотрительны, — крикнул префект ему в спину, — в лагерь отправят вас.
В сопровождении своей свиты он направился к выходу.
Глава вторая
Когда Фавер наконец поднялся с постели и вышел из спальни, телефон успел прозвенеть десять раз и разбудить весь дом.
— Едут, — сказал голос в трубке.
Кто-то из муниципалитета, а может быть, из полиции, подумал Фавер. Кто именно — он не знал, хотя тот же самый человек звонил и раньше, предупреждая об облавах.
Фавер не знал, сколько евреев скрывается в Ле-Линьоне и ближайших городках и деревнях. Наверняка больше тысячи. На случай опасности, подобный сегодняшнему, существовал особый план, и Фавер снял трубку, чтобы привести его в действие. Телефон не работал.
Это означало, что полиция явится совсем скоро. Интересно, это будут французы или на сей раз гестапо? И сколько у него в запасе времени?
— Мне надо уйти, — сказал Фавер жене и взглянул на Рашель. Ей нельзя здесь оставаться. — Оденься потеплее, Рашель. Ты мне кое в чем поможешь.
Когда они с Рашелью вышли на улицу, он объяснил, что ей надо сделать. Он поручил ей объехать фермы в восточном направлении вплоть до границы коммуны, предупредив по пути руководителей ячеек. Затем она должна была разбудить аббата Монье в Сент-Агаве и попросить его отпереть церковь, чтобы там могли спрятаться беженцы.
Сам он сначала направился к дому директора школы Вернье. Вдвоем они разбудили учеников, живших в интернате, и разослали их на велосипедах по домам, где жили евреи. Беженцы должны побыстрее одеться, выйти на улицу и ждать Вернье, который приедет на грузовике и отвезет всех, кто поместится в кузове, в Сент-Агав. Если его долго не будет, пусть не дожидаются, а бегут в лес и прячутся там.
После этого Фавер поехал в сторону Ле-Пюи. Ночь была темной, дул холодный ветер. Пастор объезжал ферму за фермой, и вскоре у него заныли ноги и спина. Время близилось к четырем часам. Кроме Фавера, на дороге никого не было, но он то и дело прислушивался, не едут ли полицейские машины.