Чтение онлайн

«Если пойдет к сараю, — подумала Маринка, — ударю сзади… Лишь бы палку найти…» Однако взяла себя в руки. Откуда-то появились подобострастие, предупредительность.

— Хотим дровишек привезти… в лес же ходить не разрешают, — начала выдумывать Маринка. — Мы только с краю, господин староста… Немного хворосту на две семьи, господин староста…

— Ночью за дровами?

— Чтобы никто не видел, — смутилась Маринка, не сообразив, что выдала себя и этим, возможно, поставила под удар свою семью.

— Вот я и вывел тебя на чистую воду, девка, — проскрипел староста, внимательно оглядывая двор. — Зови отца!

«Убью, убью!.. — лихорадочно подумала Маринка. — Вот только спиной повернется. Теперь все пропало. Другого выхода нет».

Но отец почему-то не испугался. Взял старосту под руку и отвел в сторону. Марина и Фрося, сжавшись от страха, ждали, чем все это кончится. Но отец, уйдя со старостой за ворота, быстро вернулся. Только по одышке видно, как разволновался. Нужно, сказал, быстрее ехать. Через Вербную Балку, к Ступаковским озерам. И чтобы утром подвода и конь были во дворе. Распрячь, подложить сена, и ни на шаг со двора. Возможно, немцы уже днем будут в деревне. Ищут летчиков.

— А он что, догадался? — побледнела Маринка, провожая глазами уходящего старосту.

— У него свои дела, у нас свои, — неуверенно ответил отец, и Маринке показалось, что он что-то недоговаривает. — Езжай, до утра недолго осталось.

Летчик Павел тоже заторопился. Его рука лежала на кобуре, видно, готовился к худшему. Маринка осторожно вывела коня на улицу. Фрося шла с другой стороны, держала руку на потной холке, словно хотела успокоить животное.

Далеко за деревней выглянул краешек красной луны, будто кровавый глаз прищурился, следил, что там творится в глухую ночь в Маринкином дворе.

— Ты, доченька, не задерживайся, — шепотом попросил отец.

Чего ей задерживаться? Самой страшно, не дай бог, на полицая нарваться. Жалко отца оставлять одного. Да и себя жаль. Такая жуткая, недобрая ночь, и на душе тяжело.

— Батя… я скоро… — стараясь казаться бодрой, успокоила она его.

Поехали. Прямо в темноту, в черную неизвестность.

Маринка обернулась. Отец стоял, подняв руку, не то хотел что-то сказать вдогонку, не то прощался. Грустно, безмолвно прощался. Ох, господи…

Маринка вела коня по раскисшей от дождя улице, стараясь обходить большие лужи.

Деревня постепенно отступала в темноту. Когда поднялись на возвышенность, Маринка оглянулась и увидела, что луна уже выкатилась из-за горизонта и зависла над землей, огромная, красная, а под ней в низине холмиками темнеет деревня. Хат не видно, только холмики, холмики. Где-то там и отец остался. Зашел, наверное, в хату, сел на скамью и думает: как ему дальше быть? Ваганчик, конечно, о чем-то догадался. Чудной он какой-то, этот Ваганчик, Сказал, что вывел ее на чистую воду. Так почему же тогда ушел со двора? И отец вроде бы не очень его испугался, стали сразу же о чем-то шептаться…

Ехали молча. Немец тихо стонал в темноте. Чернявый летчик в кожаной куртке сидел на передке подводы и держал руку на плече своего товарища. Маринка дергала вожжи и изредка ласково поглаживала коня. А он, словно понимая ее, при каждом ее прикосновении пытался идти быстрее, еще сильнее упирался грудью в постромки, но потом снова бессильно опускал голову и ступал, тяжело переставляя ноги.

На горизонте показалась черная полоса леса, и Маринка сказала Фросе:

— Хороший груз везем для лозовой фабрики. Когда-нибудь доберемся и туда.

Фрося не отозвалась. Ей эта дорога была не под силу. Совсем запыхалась. Однако на подводу не просилась, держалась из последних сил, понимая, что нельзя перегружать хилого коня. Вот привезут они раненых к деду Карпу и — быстро назад, не будет времени и передохнуть ему. До утра нужно успеть. Пока немцы не наскочили, пока полицай Гаман не привел их во двор. Может спросить: почему коня нет? Куда девалась подвода? Вон и следы видны за ворогами, прямо в лес ведут. Ага! С партизанами связь поддерживаешь?

Маринка невольно оглянулась. Не слышны ли там шум, крики, стрельба? Луна становилась больше, отчетливее, наливалась кровавой краснотой, и от этого Маринке казалось, что ее видит весь белый свет. Нет дороге конца, лес как будто и близко, а добраться до него никак не могут, и конь из последних сил бредет по размытой дороге. А ехать нужно, назад дороги нет, раненый немец на подводе стонет. И если его не довезут до деда Карпа, то здесь, на подводе, он, бедный, и скончается.

Маринка вдруг словно почувствовала себя старше, у нее появилось удивительное чувство, которого раньше не было, — чувство ответственности. До сих пор жизнь казалась ей легкой и беззаботной. Даже с приходом немцев, когда на ее плечи свалилось хозяйство, уход за больным отцом, она еще не чувствовала себя взрослой. В школе училась на пятерки, без принуждения, не напрягаясь. Мать у нее была сильная, трудолюбивая, с такой матерью не наживешь мозолей, все берет на свои натруженные плечи. А когда после травмы отец стал почти калекой, мать не гнушалась и мужской работы. Маринка только помогала по дому. А теперь, по дороге к деду Карпу, она словно увидела свою жизнь со стороны и почувствовала свою суровую ответственность за жизнь раненых летчиков.

— Девушка! — тревожно позвал Павел. — Останови коня, кажется, мой товарищ не дышит.

Бросились с Фросей к нему, в темноте не видно, как он там, только качнулось серое пятно лица и послышался хриплый стон. Дышал с трудом. Жив, страдает бедняга, губы пересохли, на лбу выступили росинки пота. Маринка поправила на нем теплое одеяло.

— Скоро уже, — уверенно сказала она, чтобы подбодрить Павла, хотя на самом деле было еще далеко.

Подобрала вожжи, чтобы двинуться дальше, но Павел взял ее за руку. Не знал, что сказать, беспомощно держал ее пальцы. Горячая волна захлестнула ее, стало душно. Она ласково провела ладонью по его влажному лбу.

— Вы ложитесь, — сказала тихо и грустно.

Он снова схватил ее ладонь, маленькую и тугую. Она гладила, утешала:

— Ложитесь, ложитесь…

И ей почему-то стало очень хорошо, легко, словно она очутилась не в темном лесу, а в солнечной березовой роще и они только вдвоем, вдвоем на всем белом свете. Отчетливо представила себе продолговатое юношеское лицо, растрепанный черный чуб, смущенный взгляд…

Подъехали к опушке леса. Тут была старая, еще с довоенных времен вырубка, темные пни заросли терновником, молодым лесным орешником, шиповником, и вся эта вырубка, подернутая предутренним редким туманом, казалась похожей на притаившееся вражеское войско.

Вскоре Маринка уже могла лучше рассмотреть летчиков: широкое, желтое пятно лица Гельмута; худое, обескровленное лицо Павла, который сидя дремал, склонившись над товарищем. Ему, наверное, нет и двадцати, узкоплечий, вихрастый, совсем еще мальчишка. Сидел с закрытыми глазами, но в его позе чувствовалась настороженность, правая рука на расстегнутой кобуре, в любой момент готова выхватить оружие.

Быстро рассветало.

Уже прошли вырубку, когда издали, со стороны деревни, донеслись звуки выстрелов. Стреляли из автоматов короткими очередями, и эти далекие выстрелы звучали на этой просторной, пахнущей цветами поляне так громко, что Маринке вдруг показалось, что стреляют по ним. Она невольно ускорила шаг. Фрося тоже схватилась за уздечку и потянула коня в ближайший кустарник.