Чтение онлайн

Аэродром был расположен на окраине Москвы. Всех раненых должны были везти в один из московских госпиталей. Так думал Павел. И это его радовало, радостно кружилась голова и сжималось сердце. Он давно ожидал минуты, когда наконец вырвется в свой город, к своим друзьям и опять станет таким, каким был прежде.

Аэродромное поле пахло выжженной травой, ветром приносило запах бензина, горьковатый смрад солярки. Марина крутилась около раненых, с каждым хотела перемолвиться словом, что-то пообещать, чем-то утешить. Гельмута повезли в санитарной машине, других, у кого были не такие тяжелые ранения, рассаживали в обычный автобус.

И вот они поехали.

Кончалось лето сорок второго года, пылала жара. Асфальтированная дорога вилась между низенькими домишками, деревянными бараками, мимо заводских корпусов, под проводами высоковольтных электропередач.

Марина сидела рядом с Павлом около водителя, пожилого, худощавого человека в очках, одного из тех, кто пополнил московское ополчение в грозные дни сорок первого года. Павел, перебросившись с ним словом, сразу же определил: ополченец! Рабочий с механического завода, которому пришлось перенести в окопах самые тяжелые месяцы обороны столицы. Теперь по возрасту и после контузии переведен в ряды гражданской обороны, развозит раненых по госпиталям.

Чем ближе к Москве подъезжал их автобус, тем тоскливее становилось у Марины на душе. Сидела у окна в своем стареньком платьишке, бледная, невыспавшаяся, закутанная в зеленый мамин платок. Вот мама вернется, а платка нет… И дома нет, и отца нет, и родичей тоже нет… Марина представила маму, как ходит она по пепелищу в черных резиновых чунях, ковыряется палкой в пепле, пробует что-то достать из печи — облупленной, почерневшей среди этого сплошного выжженного пустыря. И некому ей сказать, что Марина, ее дочь, сейчас вон куда забралась, мчет в автобусе по московским улицам, сидя рядом со смуглолицым, чернявым парнем-летчиком. Завез ее в свой край, или это судьба забросила их обоих, и теперь они уже будут искать другие пути-дороги, и ничто их отныне не возвратит в деревню Жабянцы, в непроходимые полесские леса.

Чувствовала она иногда на себе взгляды Павла, отчего вся трепетала, сжималась, думала о нем с затаенной горечью, как о своей боли, о своей девичьей беде. Понимала его взгляды по-своему: это он с ней прощается, скоро будет конец их маленькой военной дружбе. Хотела сказать: любви! — да разве он ее любит?..

— Марина, вы что, не слышите?

Это к ней обратился Павел. Она была настолько поглощена воспоминаниями, что лишь сейчас его услышала. А он ей что-то говорил…

— Извините, товарищ капитан, — Марина резко повернулась к нему. — Не расслышала.

— Я же говорю, Валя, наверное, придет туда.

— Какая Валя?

— Моя знакомая по школе. Мама обязательно придет с ней в госпиталь.

— Не понимаю вас, товарищ капитан. О каком госпитале вы говорили?

— О московском, Марина. Может, нас разместят в Москве? Вы ничего такого не думайте. — Донцов еще больше смутился. — Лучше бы она не приходила вообще.

— Кто?.. Мама?.. — встрепенулась Марина.

— Да нет же, Валя… Валентина.

Теперь стало ясно. Придет школьная подруга, давняя знакомая Валентина, а Павлу не хочется ее видеть, ему почему-то стыдно перед Мариной, и он хочет оправдаться перед ней, мол, давние друзья, учились в одном классе…

Она стала уговаривать Павла, чтобы он встретился с девушкой. Не нужно забывать прошлое. Поговорите с ней, товарищ капитан, вы такой мудрый, такой добрый, и она вас ждала, надеялась, верила в вашу любовь…

— Какая там любовь! — деланно возмутился Павел. — Были только товарищами. А мама почему-то решила, что Валя моя избранница.

И хоть старался сказать все это предельно искренно, Марина ощутила его неловкость, и ей стало неприятно, будто Павел из-за нее отказался от чего-то дорогого ему, близкого и родного. Конечно же, из-за нее, из-за их знакомства, и она готова была себя за это ненавидеть. Резко отвернулась к окну и всю дорогу, пока ехали по московским улицам, не произнесла ни слова.

Наконец подъехали к госпиталю. Автобус остановился около железного в завитушках забора, и Марина увидела в глубине палисадника желтый двухэтажный дом. Кто-то вошел в автобус и дал команду выходить. Водитель-ополченец степенно закурил папиросу, протянул пачку Павлу, но тот отказался, не курит. Прошел, слегка прихрамывая, в своей кожаной куртке через палисадник к дому, санитары расступились, какой-то молоденький боец лихо отдал ему честь. Павел открыл тяжелую дверь и зашел в дом.

Марина все сидела и ждала в автобусе. Ну сколько же можно вот так ходить по кабинетам и канцеляриям и почему он не сказал ей ни слова, оставил ее, словно совершенно о ней забыл и не хочет ее видеть? Сидела, прижавшись лицом к стеклу, неотрывно смотрела на дверь и утешала деда Саливона, который пристроился сзади со своей перебинтованной рукой. Наконец увидела: вышел. Какой-то нервный, побледневший, в расстегнутой куртке. Влез в автобус и с ходу бросил:

— В санитарный эшелон. Гельмута уже отвезли туда. Здесь нас не принимают.

Это ее ошеломило. Как могла Москва не принять раненых? Москва должна всех защитить, всем дать приют. Наверное, отказал какой-нибудь бездушный, никчемный канцелярист, который забыл о совести, об уважении к людям. Она поднялась с сиденья, лицо ее пылало, губы до боли сжаты. Глянула на Павла со злостью, почти враждебно. Если так, она сама поговорит с начальством. Кто там у них старший, кто всем заправляет?

Не обращая внимания на уговоры Павла, выскочила из автобуса и направилась прямо в госпиталь. Куда идти? Вокруг раненые — в коридорах, на лестнице, в вестибюле. Никогда в жизни не видела столько покалеченных, изуродованных войной людей, понятия не имела, что может быть столько человеческого горя, страданий, окровавленных бинтов, столько стонов, криков, безжизненных глаз и лиц.

Все-таки нашла начальника госпиталя. Пройдя по длинному полутемному коридору с низким потолком, она влетела в небольшую комнату, запруженную людьми в белых халатах. Это, видно, собрались врачи из санитарных эшелонов, и разговор у них был один: как разместить раненых. Вот и начальник госпиталя, немолодой, тоже в белом халате военврач, сидит утомленно за столом, подписывает какие-то бумаги. Не обращает ни на кого внимания. Чего от него можно требовать? Куда размещать людей? Эти люди в белом, которые толпились тут, которые выливали свое самое наболевшее, не знали одного: уже третьи сутки военврач Санин не сомкнул глаз. Он только что вышел из операционной, где оперировал тяжело раненного комбрига… Белые халаты и разгневанные лица врачей с транзитных эшелонов не производили на него никакого впечатления.

Вдруг в кабинет ворвалась девушка с решительным выражением лица, с молящими глазами, остановилась посреди комнаты и не знала, к кому ей обратиться. Начальник госпиталя оторвал глаза от бумаг и, не скрывая удивления, вежливо спросил:

— Вы кто такая? Почему зашли без халата?

Марина все ему сразу же выпалила, не побоялась даже упрекнуть его от имени своего партизанского отряда, сказала, что так делать нельзя, не годится отправлять неизвестно куда людей, на которых и так уже наложила свою кровавую печать война. Летели в Москву, а выходит, им тут нет места. По какому это праву? Мы и пожаловаться можем!

— Прошу мне не угрожать. — Начальник госпиталя властно поднялся из-за стола, и в этот момент Марина чуть было не пожалела, что погорячилась. Он был худющий, измученный, с покрасневшими от бессонных ночей веками, я в его зеленовато-серых глазах была только мука бессилия. — Мы делаем все возможное, девушка.

— Нет, не делаете!

Она даже захлебнулась от крика, сжала до боли кулачки. Ей было и стыдно, и страшно оттого, что кричит на такого важного человека. Она горько заплакала, как маленький ребенок, ноги уже не слушались, не было сил стоять после тяжелого перелета, не могла удержаться перед этим взрослым, разгневанным, безразличным к ней человеком. Ноги у нее подкосились, она упала на пол и судорожно зарыдала. Пусть делают с ней что хотят, а она отсюда не уйдет.