Сильвия и Бруно
Шрифт:
— И как ты только можешь читать задом наперед! — воскликнула Сильвия.
— Свожу оба глазика в одну точку, — отвечал Бруно. — Вот мне все сразу и видно. А теперь можно я спою песенку Зимородка? Ну пожалуйста!
— Сперва выучи географию, — строго вставила Сильвия. — Ты что, Правил не знаешь?
— Я думаю, Сильвия, что такой кучи Правил просто-напросто не может быть! А еще я думаю…
— Нет, ленивый негодник, Правил есть ровно столько, сколько нужно! Как ты только мог такое подумать, а? А ну, закрой рот!
Но поскольку ротик малыша упрямо не желал закрываться, Сильвии пришлось самой закрыть его обеими ручками и запечатать поцелуем, подобно тому, как мы запечатываем письмо сургучом.
— Ну вот, теперь Бруно больше болтать не будет, — продолжала девочка, повернувшись ко мне. — Хотите, я покажу вам Карту, по которой он учит уроки?
Перед нами возникла большая-пребольшая карта мира; девочка аккуратно расстелила ее на земле. Она была такой огромной, что Бруно приходилось ползать по ней, чтобы указывать места, упоминаемые в песенке Зимородка.
«Когда Зимородок увидел улетавшую Божью Коровку, он воскликнул: „Цейлон или Канадия!“ А когда он поймал ее, он предложил: „Летим в Средиземье! Если вы Голландны или голодны, я угощу вас тарелочкой Кашмира!“ Схватив ее когтями, он воскликнул „Европпа!“ Взяв ее в клюв, он прошептал: „Вомнесуэла!“ А проглотив ее, он произнес: „Съелль!“» Вот и все.
— Отлично, — отозвалась Сильвия. — Ну вот, теперь можешь петь свою песенку Зимородка!
— А ты поможете мне спеть припев? — обратился малыш ко мне.
Я собрался было сказать нечто вроде: «Боюсь, я не помню слов», но в этот момент Сильвия проворно перевернула карту, и я увидел, что на ее обороте записана вся песенка целиком. Это была и впрямь любопытная песенка: припев надо было петь не в конце каждого куплета, а как раз посередине его. Впрочем, мелодия была совсем простенькой, так что я мигом запомнил ее и подумал, что такой припев вполне по силам спеть и одному человеку. Напрасно я упрашивал Сильвию подпевать мне; в ответ она лишь улыбалась да качала головкой…
Увидел как-то Зимородок Коровку Божью в небесах. Какая милая головка, Ну просто прелесть и плутовка! А борода и подбородок, А очи, ушки, просто ах! И у булавки есть головка, — Креветки, Крабы, Мошкара! Они мелькают тут и там На всех ветрах, по всем волнам — Но им торчать на ней неловко, Будь хоть она из серебра! Есть борода и у Улиток, — Лягушки, Мушки и Шмели! Они давно со мной дружны; Они — большие молчуны: Не молвят слова из-под пыток, Хоть коронуй их в короли! Ну, есть ушко и у иголки, — Картошка, Кошка, Хмель лесной! Она остра умом, а вы, Твое Величество — увы! Само собой — не будет толка Тебе ухаживать за мной!— И он улетел, — заметил Бруно в качестве своего рода постскриптума, когда умолкли последние звуки песенки. — Он всегда куды-нибудь улетает.
— О, милый мой Бруно! — воскликнула Сильвия, зажимая пальчиками уши. — Никогда не говори «куды»! Запомни: надо говорить «куда»!
На что Бруно отвечал:
— А или ы, какая разница? — И добавил что-то еще, но что именно, я так и не смог разобрать.
— И куда же он улетел? — спросил я, пытаясь перевести разговор на другую тему.
— О, далеко-далеко и даже более далее! Туда, где он никогда еще не бывал.
— Зачем ты говоришь «более далее»? — поправила его Сильвия. — Правильнее будет сказать «дальше».
— Тогда зачем же ты говоришь за обедом: «Еще хлебца»? — возразил Бруно. — Правильнее сказать «еще хлебальца», то есть чего-нибудь такого, что можно похлебать.
На этот раз Сильвия пропустила возражение братика мимо ушей и принялась скатывать Карту.
— На сегодня уроки окончены! — веселым голоском объявила она.
— А он не будет просить добавки? — заметил я. — Маленькие дети всегда просят добавки, особенно если речь идет об уроках, не так ли?
— Я никогда не поднимаю шум после двенадцати, — возразил Бруно, — особенно если дело идет к обеду.
— Иной раз бывает, особенно утром, — понизив голос, прошептала Сильвия, — когда предстоит урок по географии, а он каприз…
— Что это ты так разболталась, Сильвия, а? — резко прервал ее братик. — Неужто ты думаешь, что мир создан для того, чтобы без умолку болтать в нем!
— А где же мне в таком случае разговаривать? — спросила Сильвия, готовясь постоять за себя.
Но Бруно в этот раз был настроен мирно.
— Я вовсе не собираюсь с тобой спорить, потому что уже поздно, да и время не самое подходящее. Мне все равно! — С этими словами он потер кулачком глаза, из которых вот-вот готовы были брызнуть слезы.
Глаза девочки мигом наполнились слезами.
— Я не хотела расстроить тебя, милый! — прошептала она; а остальные доводы были рассыпаны «среди локонов милых кудрей» и обнаруживались постепенно, пока спорящие наперебой обнимались и целовались друг с другом…
Внезапно этот новый способ доказательства был прерван вспышкой молнии, за которой почти тотчас последовал удар грома, а через миг сквозь листья дуба, под которым мы укрывались, брызнули капли дождя, шипя и дрожа, словно крошечные живые существа.
— Льет как из ведра! Всех кошек с собаками перепугает!
— Ну, собаки давно уж убежали! — заметил Бруно. — Остались одни кошки!
В следующую минуту ливень прекратился столь же неожиданно, как и начался. Выйдя из-под ветвей дуба, я убедился, что гроза кончилась. Но когда я вернулся обратно, моих маленьких друзей и след простыл. Они исчезли вместе с грозой, и мне не оставалось ничего иного, как возвращаться домой.
Вернувшись, я обнаружил, что на столике меня ждет конверт того самого бледно-желтоватого цвета, который указывает на телеграмму и в памяти многих и многих, если не большинства из нас, всегда ассоциируется с нежданным горем или бедой — короче, чем-то таким, что отбрасывает столь мрачную тень, что никакому сиянию Жизни не по силам полностью развеять ее. Впрочем, он, без сомнения, многим из нас послужил и вестником радости; но этот конверт, скорее всего, принес грустную весть: человеческая жизнь вообще в куда большей степени состоит из печалей, чем из радостей. И все-таки мир вертится! На чем? Бог весть…