Чтение онлайн

– Герти, ты согласна, что Бейсинсток красивый мужчина?

– Не более, чем Салтердон, – с оттенком гордости ответила экономка, взмахнув тряпкой.

– У Бейсинстока такие изящные черты лица.

– Точно такие же были… у его светлости.

– У лорда добрая и располагающая к себе улыбка. Гертруда перестала вытирать пыль и задумчиво ответила:

– Вряд ли улыбку Салтердона можно было назвать доброй или приятной. Скорее распутной и наглой. И немного суровой. Несмотря на то, что эти два человека были похожи как две капли воды, их характеры отличались друг от друга, как день от ночи.

– Это ты так считаешь, – бесстрастно произнесла Мария и обошла вокруг кресла герцога, оглядывая его нестриженые волосы и заросшее бородой лицо, а затем легко коснулась кончиками пальцев его плеча. – Исходя из того, что я узнала, прежний облик больше подходил ему, хотя разве может человек быть так своенравен и коварно гедонистичен, как описывают близкие его светлости?

– Гедонизм – этическое учение, признающее целью жизни и высшим благом наслаждение; добро определяется как то, что приносит наслаждение, а зло – как то, что влечет за собой страдание.

Она наклонилась и пристально посмотрела в его серые глаза, немного загипнотизированная той настойчивостью, с которой они смотрели в пространство куда-то позади нее. В отличие от глаз Бейсинстока, в его глазах светилось безумие, пустота, свидетельствовавшая о невозможности нормального общения с внешним миром.

– Вероятно, ты вела слишком замкнутую жизнь в доме своего безгрешного отца, если не знаешь ответа на этот вопрос, – сказала Гертруда. – Не хочу ставить под сомнение честное имя его светлости, но понятие «гедонистский» мало подходит для описания его образа жизни. Если положение в обществе не помогало ему удовлетворить свои желания, то это делала его красивая внешность.

– Понятно, – задумчиво протянула Мария, вспоминая, как заворожила ее (не говоря уже о назойливых леди Дреймонд) красота Бейсинстока.

– А теперь он превратился вот во что, – тихо добавила она, выпрямилась и повернулась к Гертруде. – Принесите мне горячей воды, пену для бритья и бритву.

– Это еще зачем?

– Я хочу побрить его.

– Но…

– Теперь я видела, как он должен выглядеть. Совсем по-другому. Делайте, что я говорю, и побыстрее, пока благоразумие не взяло верх, и я не передумала.

Гертруда вернулась через десять минут и поставила перед Марией поднос с бритвенными принадлежностями. Она суетилась, как потревоженная курица.

– Все будет в порядке, – сказала ей Мария.

– Но мисс, когда мы в прошлый раз пытались привести его в порядок…

– Гертруда, милая, я и так достаточно нервничаю. Недовольно ворча и разводя руками, экономка вышла из комнаты.

Дрожащими руками Мария нанесла теплую пену на заросшее бородой лицо. Она намазала герцогу щеки, скулы, подбородок. Когда он первый раз брила Пола, то порезала его – не очень сильно, но чувствительно. Он вскрикнул и посмотрел на нее таким несчастным взглядом, что она чуть не расплакалась.

Осторожно, осторожно. Господи, сделай так, чтобы ее рука перестала дрожать.

– Нечего так волноваться, – громким шепотом успокаивала она себя. – Это страх заставляет мою руку дрожать…

И еще смешное желание увидеть его лицо, поразившее ее в тот самый момент, когда она увидела его брата… когда настоящий облик Салтердона открылся ей на том свадебном портрете.

Еще одно движение.

Дышать глубже.

Не так быстро.

Мягко и нежно.

Едва касаться кожи, как учил ее Пол, и держать лезвие чистым.

«Тупая бритва будет царапать кожу», – говорил Пол как раз перед тем, как она порезала его во второй раз.

Закрыв глаза, Мария сглотнула и постаралась успокоиться.

Пальцы обхватили ее горло так внезапно и с такой силой, что в глазах ее мгновенно потемнело. Мария пыталась закричать. Бесполезно! Она задыхалась. Окружающий мир утонул в красном тумане. Взмахнув руками, она задела умывальник. Фарфоровая чашка с горячей водой упала на пол и разбилась.

– Эй, кто-нибудь! Помогите! Он опять взялся за старое! Быстрее! Он схватил мисс Эштон! – послышались из-за двери крики Гертруды.

Мария вцепилась в пальцы, сжимавшие ее горло.

– Отпусти! Остановись! Ты убьешь ее!

– Проклятый сукин сын! – ругался Тадеус, пытаясь оторвать пальцы герцога от горла девушки.

– П…пожалуйста, – сдавленным шепотом выдавила из себя Мария и посмотрела прямо в глаза Салтердону, оттолкнув Тадеуса, двинулась в сторону своего пациента который сидел неподвижно, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. – Похоже, его светлости удалось разбить чашку с водой. Будьте добры, Гертруда, принесите мне другую.

– Неужели вы хотите попробовать еще раз… – открыла рот экономка.

Мария принялась собирать осколки фарфора, лежавшие на полу в лужах мыльной воды. Найдя бритву, она повертела ее в руке, а затем повернулась к Салтердону, который, прищурившись, следил за ней подозрительным взглядом.

– Думаю, он не хотел сделать мне больно, – твердо и, насколько это было возможно, уверенно заявила она и осторожно приблизилась к герцогу. Шея у нее болела, горло саднило, как будто она глотала раскаленные угли. – Скорее всего, он неожиданно очнулся… от… от дремы… и испугался.

Салтердон продолжал следить за ней своими горящими, как у волка, глазами. Его верхняя губа слегка подергивалась.

– Когда страх сталкивается с волей к жизни, реакция человека может быть непредсказуема. Вот, например, я. Когда его светлость пытался убить меня, то я, чтобы остановить его, вполне могла бы причинить ему боль.

– Черт, – вздохнул Тадеус. – Она так же безумна, как он.

– Не совсем, Тадеус. Терпением и лаской можно образумить даже животное. Естественно, его светлость не животное, а человек. Мужчина. Умный и рассудительный, полный врожденного достоинства.

Салтердон махнул в ее сторону сжатым кулаком. Она отпрянула, поскользнулась и с такой силой грохнулась об пол, что на мгновение потеряла сознание.

– Тем не менее принесите веревки, которыми его связывали раньше. Иногда даже животных требуется научить уважать руку, которая их кормит.

Синяки были хорошо видны на ее бледной коже: пять маленьких круглых багровых пятен на одной стороне шеи и одно на другой.

За последние четверть часа из комнаты его светлости не доносилось ни звука. Слава Богу. Самообладание, которое она проявила в присутствии Гертруды и Тадеуса, иссякло, как только она покинула комнату под тем предлогом, что ей необходимо сменить намокшее платье.