Чтение онлайн

— Почему именно мне? — снова спросил Майборода.

— Видите, Павел Иванович, я три года служил под вашим руководством. За три года я тридцать, а может быть, триста тридцать раз обращался к вам по всякому поводу, и вы всегда были справедливы…

«Фу ты, какая елейная чушь! — думал в то же время про себя Демич. — Люди по десять лет учатся в школе, но никому из них не приходит в голову после получения аттестата зрелости бегать к бывшему классному руководителю за советами и помощью…»

— А когда вы обращались к командиру корабля Кострицкому или к его заместителю, разве они не были справедливы? — снова спросил Майборода.

— Конечно, были, — не понимая, куда клонит собеседник, согласился Демич.

— И еще один вопрос. Вот если бы я приехал на «Руслан», а вас здесь не было, и мне то же самое рассказал другой, совсем незнакомый мне водолаз, как вы думаете, я заинтересовался бы этим или пропустил бы мимо ушей?

Уж не думает ли Павел Иванович, что Прохор обратился к нему, чтобы использовать знакомство в мелкой и склочной возне?

— Думаю, что вы помогли бы.

— Хорошо. Спасибо за доброе мнение. А если бы на моем месте был Кострицкий, Пирумов или Неймарк?

— Тоже не прошли бы мимо.

— А не задумывались вы, Прохор Андреевич, почему именно к нам больше всего обращались матросы за советами и помощью?

— Вы — офицеры, начальники. Вам по долгу службы… — начал было Прохор, но Майборода перебил его:

— Сейчас мы для вас не начальники… Да кроме нас на корабле были и другие офицеры, к которым не обращались.

— Верно, были…

Прохор вспомнил Судакова, который всякую жалобу рассматривал, как проявление «нездорового настроения матроса», и всегда старался выискать статью устава, чтобы, ссылаясь на нее, ответить: «Вы не правы. Прекратите разговоры и не суйте нос не в свое дело», как будто бы все, что делалось на корабле, не было кровным делом каждого члена экипажа.

— Не кажется ли вам, что к нам обращались, и мы старались справедливо разобраться в каждой жалобе, в каждом сигнале потому, что мы коммунисты и всякое явление рассматриваем как эпизод борьбы за коммунизм? Эту фразу мы с вами часто повторяем и слово «борьба» произносим спокойно, а ведь борьба все-таки есть борьба! Тут и напряжение сил, страсти, волнения…

Так вот куда клонит водолазный специалист Майборода! Он не просто товарищ, не родственник, не просто хороший человек, а коммунист, представитель партии. Вот почему дверь в его каюту почти никогда не закрывалась: одних вызывал к себе Павел Иванович, другие приходили сами — по служебным и личным делам, с тревогами и радостями, с раздумьями и сомнениями. И уходили окрыленные поддержкой, умудренные советом, освещенные радостью или повергнутые в раздумье над своей жизнью, над прожитым и грядущим днем. Это так потому, что, как корабельный флаг для моряка — символ Отечества, которое он бережет, народа, которому он служит, так коммунист для них был олицетворением партии, которая учит, воспитывает, указывает путь к победе, олицетворением ее мудрости и правды… Да, но Прохор обратился к единственному коммунисту на «Руслане», к коммунисту Олефиренко, и тот…

Прохор хотел уже рассказать об этом Майбороде, но Павел Иванович приподнял ладонь над столом, призывая к вниманию, и продолжал:

— Да, это борьба! Вы — самбист, Прохор, и хорошо знаете, что среди схватки нельзя выходить из боя, надо схватку довести до конца. Вас считают трусом. Да, да, трусом, спасовавшим перед трудностями. Но вы-то знаете, что это не так, вы то честны перед собой, перед своей совестью? Вам не поверили, но вы-то убеждены в своей правоте. Вы Олефиренко считаете честным коммунистом, а он вам не поверил. И это вас обескуражило. А в настоящей борьбе бывает по-всякому. Но честность с собою, убежденность должны были дать вам силы вести борьбу до конца. Кроме Олефиренко, есть партийное бюро отряда, есть партком порта, партком пароходства. Почему вы не пошли к ним, не рассказали все так, как рассказали мне? Ведь я мог и не приехать на «Руслан»?

Майборода умолк, его сильные узловатые руки спокойно лежали на столе, большие серые глаза укоризненно и строго смотрели на бывшего подчиненного. И Прохор подумал о том, что в этих знакомых ему глазах добавилось грусти и усталости, а в светлых волосах — седины.

— То, что вы не сделали один, сделаем вдвоем, — тихо, будто рассуждая с самим собою, сказал Павел Иванович. — Пойдем в партком, посоветуемся. Конечно, после судоподъема. Завтра выходим в Чертов ковш на подъем лодок. Дело-то интересное! Я за это время познакомлюсь с экипажем, понаблюдаю за Качуром, составлю свое мнение. Грешник, страшно люблю свое суждение иметь.

И вдруг как-то молодо посмотрел на Прохора, хитро подмигнул ему:

— А почему бы команде «Руслана» действительно не завоевать звание экипажа коммунистического труда? А?

Вернувшись из Славгорода, Иван Трофимович долго не мог уснуть. Беседа с Майбородой, воспоминания о «Катюше» разволновали его, разбередили давно, кажется, утихшую душевную боль. Он знал земляка Майбороды, немножко флегматичного и молчаливого старшину группы торпедистов Лаврентия Баташова. В тот день, в день последнего отхода «Катюши» от пирса, Лаврентий был возбужден и, хлопоча у своих торпед, о чем-то торопливо рассказывал Подорожному. О чем же он рассказывал? Иван Трофимович закрывал усталые глаза, и перед ним вставал Баташов, веселый, говорливый, живой, такой, каким он видел его в тот день. Совсем близко можно было рассмотреть светлые волоски на торопливо и небрежно побритой щеке, маленькую родинку у правого уха, даже две совсем малюсенькие оспинки — одна выше другой, будто двоеточие, на широком лбу. Тонкие губы то растягивались в улыбке, то широко раскрывались, обнажая ослепительно белые зубы, и все время шевелились, двигались. Лаврентий что-то рассказывал ему, Ивану, но голоса не было слышно. Как ни напрягал память Подорожный, не мог вспомнить, что говорил ему тогда Баташов.

Во сне Иван Трофимович снова увидел старого знакомого. Они стояли на пирсе недалеко от только что окончившей приемку торпед «Катюши». «Вот смотри, — хвастался Лаврентий. — Письмо получил от двоюродного брата из госпиталя. Я его второй год в покойниках числю, а он, оказывается, ремонтируется в Чарджоу… Город-то, господи, я и не слыхал раньше о нем. Украина, видишь, под немцем, так теперь нашего брата в Средней Азии чинят. Вот, брат, дела какие. Тут тебе в этом письме материальчик, корреспондент, такой, что хоть очерк, хоть рассказ пиши. Брат описывает, как его один боец от верной гибели спас и за то своей, жизнью расплатился. Вот как бывает, брат». «Дай-ка почитать», — попросил Подорожный. «О таких делах наспех ни писать, ни читать нельзя, тот морской пехотинец не только перед моим братом, но и перед нами с тобой большое внимание и уважение заслужил. Вот выйдем в море, делать тебе нечего будет, бери, читай». «Сейчас делать тоже нечего, дай глянуть». «Нет, тут глянуть мало, целая ученическая тетрадь исписана». Лаврентий вынул из пришитого к тельняшке кармана пухлый, потершийся на углах самодельный конверт. «А чтоб ты не думал, что обману, вот тебе мое слово». Лаврентий вытащил огрызок химического карандаша, послюнил его и написал наискось на конверте: «Корреспонденту Подорожному материал об Андрее Демиче»… Вдруг синие буквы дрогнули и начали расплываться, расти, закрывая собою весь конверт, потом всего Лаврентия, весь причал с ошвартованными лодками…

Иван Трофимович проснулся, схватился с койки и зажег свет. Так вот где он слышал эту фамилию? Демич, Демич! Чья же это фамилия: двоюродного брата Лаврентия или спасшего его морского пехотинца? Теперь Иван Трофимович точно помнил, что, сделав эту надпись на конверте, Лаврентий сказал: «Демич его фамилия, понял?» Но тут же Подорожного позвал дежурный по бригаде и передал приказ немедленно явиться в редакцию. Больше никогда не видел Подорожный ни Лаврентия Баташова, ни «Катюши».

Иван Трофимович быстро оделся, схватил костыли и только потом догадался посмотреть на часы. Четыре утра. До первого трамвая оставался еще целый час.

А когда Грач добрался до причала, «Руслана» там уже не было. Он ушел в Чертов ковш.

Утро было погожее. На море — штиль. Светло-серая водная поверхность Чертова ковша прогибалась медленно, как огромный стальной лист, покачивая на себе собравшиеся полукругом суда-спасатели и водолазные боты. Чайки подолгу планировали над судами и, высмотрев добычу, камнем падали вниз. Через секунду они, тяжело взмахивая крыльями, поднимались вверх, зажимая в клювах рыбу. По воде расходились зыбкие круги.