Чтение онлайн

–Звони перевозчикам со склада «Мой милый дом», – в чьих стенах моя коллекция покоилась уже многие годы. – И пусть они вынесут на свет все твои прославленные полотна, и пусть скажут им: «Пора возвращаться домой!».

* * *

Когда же я вошел в свою прихожую после поездки в Нью-Йорк, то передо мной предстала картина столь ужасающая, что, клянусь честью, я сразу же представил себе визит маньяка-убийцы с топором. Я не шучу! Мне казалось, что везде, куда ни посмотри – пятна запекшейся крови! Прошла целая минута, прежде чем я понял, что меня окружает: обои с огромными алыми розами на черном фоне, каждая – с кочан капусты, рамы и плинтуса цвета детской неожиданности, а также шесть хромолитографий с девочками на качелях, обрамленных в пунцовый бархат, в золоченых рамах, весивших не меньше, чем лимузин, доставивший меня на порог этого кошмара.

Я, кажется, закричал. Говорят, что я закричал. Что же я кричал? Мне потом рассказали, что я кричал. Я сам этого не слышал, слышали только окружающие. Когда кухарка с дочерью, прибывшие вниз первыми, примчались на шум, вот что я кричал, по их словам, повторяя все время одну и ту же фразу:

– Я ошибся домом! Я ошибся домом!

Задумайтесь только: мое возвращение было для них началом праздника, который они с нетерпением ожидали весь день. И теперь, в уплату за мою к ним щедрость, они едва удерживались, чтобы не расхохотаться, глядя на мои невероятные мучения!

Вот такая жизнь!

* * *

Я спросил у кухарки, и на этот раз услышал собственный голос:

– Кто это сотворил?

– Мадам Берман, – ответила она. Она держалась так, как будто не понимала, в чем, собственно, дело.

– Как вы могли это позволить?

– Я – всего лишь кухарка.

– А я-то думал, что могу на вас положиться, – сказал я.

– Это как вам угодно, – ответила она. По правде говоря, мы никогда особенно близко не общались. – Только мне нравится, как стало.

– Вот как!

– Стало лучше, чем раньше.

Тогда я обратился к ее дочери.

– А вы тоже считаете, что стало лучше, чем раньше?

– Да, – ответила она.

– Ну, – сказал я, – просто прелесть! То есть, не успел я выйти за порог, как мадам Берман немедленно вызвала маляров и обойщиков?

Они обе покачали головами. Они рассказали мне, что мадам Берман все сделала сама, и что со своим будущим мужем, врачом из Балтимора, она познакомилась, когда клеила обои в его рабочем кабинете. Она, оказывается, зарабатывала расклейкой обоев! Представляете себе?

– А после кабинета, – сказала Целеста, – он позвал ее оклеить свой дом.

– Он дешево отделался! Она могла бы и его самого оклеить! – сказал я.

Тогда Целеста сказала:

– А вы, между прочим, повязку уронили.

– Что уронил?

– Повязку на глаз, – объяснила она. – Она упала на пол, и вы топчете ее ногами.

Чистая правда! В порыве отчаяния я, видимо, стал рвать на себе волосы, и сдернул повязку с головы. Так что теперь всем был открыт зарубцевавшийся шрам, который Эдит никогда не видела. Моя первая жена, несомненно, наблюдала его достаточно, но она была сиделкой в военном госпитале Форт-Гаррисон, где пластический хирург пытался после войны немного привести в порядок это безобразие. Чтобы дойти до состояния, когда в орбите удерживался бы стеклянный глаз, ему надо было еще резать и резать, так что я предпочел повязку.

И эта повязка упала на пол!

* * *

Мое самое сокровенное уродство находилось на виду кухарки и ее дочери! А тут и Пол Шлезингер вышел в прихожую, как раз вовремя, чтобы тоже успеть взглянуть.

Они на удивление спокойно отнеслись к увиденному. Никто не шарахнулся в ужасе, не вскрикнул от отвращения. Могло даже показаться, что особой разницы в моем облике в повязке и без нее не было.

Вернув повязку на ее обычное место, я спросил у Шлезингера:

– А ты был здесь, пока творилось все это?

– Еще бы, – сказал он. – Я бы даже заплатил большие деньги, чтобы в этом участвовать.

– Ты ведь должен был понимать, как на меня это подействует.

– Именно поэтому я и готов был заплатить большие деньги.

– Не понимаю, – сказал я. – Ни с того ни с сего все вокруг стали мне врагами.

– За этих двоих я не ручаюсь, – сказал Шлезингер, – но я тебе теперь враг, без никаких. Почему ты скрыл от меня, что она – Полли Мэдисон?

– Как ты узнал?

– Она мне сама сказала. Когда я увидел, что она тут делает, я стал умолять ее перестать – я был уверен, что ты этого не переживешь. А она ответила, что ты помолодеешь на десять лет. Я понял, что речь тут в самом деле идет о жизни и смерти, и решил принять прямые и непосредственные меры.

Это, кстати, человек, получивший боевой орден за спасение своих товарищей на Окинаве. Он накрыл своим телом японскую гранату, готовую разорваться.

– Я схватил столько рулонов обоев, сколько сумел, побежал в кухню и запихнул их в морозильную камеру. Ради дружбы я готов на все.

– Благодарю! – воскликнул я.

– В жопу твою благодарность, – сказал он. – Она прискакала вслед за мной и потребовала ответа, что я сделал с обоями. Я обозвал ее психанутой бабой. Тогда она обозвала меня нахлебником и слюнявой жестяной дудкой американской литературы. «Да вы-то что понимаете в литературе?» – сказал я. Вот тут она мне и объяснила.

Вот что она ему сказала:

– Только в Штатах и только за последний год общий тираж моих книг составил семь миллионов. Две из них в этот самый момент экранизируют в Голливуде, а фильм, снятый по еще одной в прошлом году, получил «Оскаров» за операторскую работу, женскую роль второго плана и музыкальное сопровождение. Знакомься, детка: перед тобой Полли Мэдисон, чемпион мира по литературе в среднем весе! А теперь отдавай мои обои, а не то я тебе руки переломаю!

* * *

– Рабо, как ты мог меня не остановить? Я же выглядел перед ней полным идиотом, – сказал он, – со своими лекциями о сложностях писательского труда.

– Я ждал удобного момента.

– Считай, что дождался, сукин ты сын.

– Она же все равно в другой весовой категории.

– Это точно. Богаче, чем я, и лучше, чем я.

– Так уж и лучше, – возразил я.

– Она – чудовище, – сказал он, – но книги у нее потрясающие! Она – новое воплощение Рихарда Вагнера, одного из ужаснейших людей за всю историю искусства.

– Откуда ты знаешь, какие у нее книги?

– У Целесты есть полный комплект, и я их все прочел, – сказал он. – Такой вот парадокс. Все лето, стало быть, я читал ее книги и превозносил их до небес, и в то же самое время обращался с ней, как с полуграмотной, не догадываясь, кто она такая.

Так вот, значит, как он провел лето: за чтением книг Полли Мэдисон!

* * *

– И когда я узнал, кто она такая, – продолжал он, – и что ты это от меня скрывал, я взялся за переустройство твоей прихожей даже еще с большим рвением, чем она сама. Я сказал, что самую большую радость тебе принесут рамы и плинтуса, перекрашенные в цвет детской неожиданности.