Чтение онлайн

Чистая правда. Она с самого начала настояла на том, чтобы отдавать кухарке деньги за еду и выпивку.

– Ты задолжал мне столько всего, не измеряемого деньгами, – продолжала она, – что тебе со мной не расплатиться и за миллион лет. А когда я от тебя уйду, ты поймешь, какое одолжение я оказала тебе этой самой прихожей.

– Одолжение? Я не ослышался? – фыркнул я. – Да знаете ли вы, что эти картинки представляют собой для любого, кто хоть самую малость понимает в искусстве? Они же отрицают искусство! И они не просто лишены сущности. Это – черные дыры, втягивающие в себя разум и мастерство. Более того, они высасывают также честь и достоинство из каждого несчастного, кому случится на них взглянуть.

– Надо же, какой эффект от нескольких картинок, – сказала она, безуспешно пытаясь застегнуть на запястье браслет часов.

– Они еще идут? – спросил я.

– Они уже много лет как не ходят, – ответила она.

– Зачем же их тогда носить?

– Затем, чтобы выглядеть как можно красивее, – сказала она, – но теперь у них сломана застежка.

Она протянула часы мне, и намекнула на историю о моей матери и ее богатстве, драгоценных камнях, вынесенных из бойни.

– Держи! Бери, купишь себе билет и отправишься куда-нибудь, где тебя ждет счастье – в Великую Депрессию или во Вторую Мировую.

Я отмахнулся от ее подарка.

– Тогда, может, в то время, пока меня здесь еще не было? – предложила она. – Хотя туда тебе билет не требуется. Там ты и так окажешься, как только я съеду.

– В июне я был вполне счастлив. И тут появились вы.

– Да, а еще ты был тогда в десять раз бледнее и на десять фунтов легче, и я уж молчу о твоей личной гигиене, из-за которой я почти отказалась от приглашения на ужин. Я боялась подхватить проказу.

– Как мило с вашей стороны.

– Я тебя воскресила, – сказала она. – Ты – мой Лазарь. Причем Иисус Лазаря всего лишь воскресил. Я же тебя не только вернула к жизни – я тебя еще и усадила за автобиографию.

– Несомненно, тоже в качестве издевательства.

– Тоже – как что?

– Как эта прихожая.

– Эти картины – посерьезнее твоих, если дать себе труд о них задуматься, – сказала она.

* * *

– Вы выписали их из Балтимора? – спросил я.

– Нет, – сказала она. – На прошлой неделе в Бриджхэмптоне, на аукционе, я встретила еще одну любительницу и купила их у нее. Сначала я не знала, что с ними делать, и спрятала их в подвале – за банками с «Атласной Дюра-люкс».

– Надеюсь только, что цвет детской неожиданности – не из банки «Атласной Дюра-люкс».

– Вот еще, – сказала она. – Я же не идиотка, чтобы пользоваться «Атласной Дюра-люкс». Так объяснить тебе, в чем возвышенный смысл этих картин?

– Нет.

– Я честно пыталась понять твои картины и оказать им уважение. Чем же мои не заслужили того же от тебя?

– Вы знаете такое слово – китч? – спросил я.

– Одна из моих книг называлась «Китч», – ответила она.

– Я ее читала, – вставила Целеста. – Там про одну девочку, и ее мальчик все пытается доказать, что у нее дурной вкус. Он у нее и в самом деле дурной, но не в этом дело.

– Ты, стало быть, не считаешь картины с девочками на качелях серьезным искусством? – продолжала язвить мадам Берман. – Тогда подумай о том, о чем думали, глядя на них, жители викторианской Англии, то есть, о болезнях и невзгодах, которые ожидали этих милых, невинных девчушек в самом ближайшем будущем: дифтерия, туберкулез, оспа, выкидыши, грубый и жестокий муж, нищета, вдовство, проституция, и в самом конце – могила за церковной оградой.

С дорожки перед крыльцом раздался хруст гравия под колесами машины.

– Мне пора, – сказала она. – Похоже, серьезное искусство тебе не по плечу. Значит, будешь теперь ходить через заднюю дверь.

И удалилась!

16

И не успел ворчащий и урчащий «Феррари» заезжего психиатра исчезнуть в направлении заката, как кухарка объявила, что и она тоже уходит.

– Я должна предупредить об увольнении за две недели, и предупреждаю, – сказала она.

Вот так раз!

– Откуда такое неожиданное решение? – спросил я.

– Очень даже ожиданное, – сказала она. – Я и Целеста совсем уже собирались уходить прямо перед приездом мадам Берман. Здесь было как в могиле. С ней все ожило, поэтому мы остались. Но мы все время повторяли: «Она уезжает, и мы уезжаем».

– Но я же не могу без вас, – сказал я. – Что я еще могу сделать, чтобы вы остались?

Если подумать: в самом деле – они и так занимали комнаты с видом на океан, юные друзья Целесты распоряжались участком по своему желанию, плюс бесплатная еда и питье в неограниченных количествах. Кухарке позволялось брать из гаража любую машину в любой момент, а платил я ей не меньше, чем кинозвезде.

– Например, запомнить, как меня зовут, – ответила она.

Это в каком смысле?

– Что? – спросил я.

– Всякий раз, когда вы упоминаете меня в разговоре, вы говорите обо мне – «кухарка». А у меня есть имя. Меня зовут Элисон Уайт.

– Да что вы говорите! – воскликнул я в веселом ужасе. – Мне это отлично известно. На это имя я каждую неделю выписываю чек. Я что, сделал в нем ошибку, что ли? Или перепутал индивидуальный номер налогоплательщика?

– Но больше вы никогда обо мне не вспоминаете, только когда выписываете чек. Да и тогда, мне кажется, вряд ли. До приезда мадам Берман, пока Целеста была еще в школе, и мы тут оставались вдвоем в целом доме, и спали каждую ночь под одной крышей, и я готовила вам еду…

Тут она замолчала. Наверное, ей казалось, что она все объяснила. Теперь я понимаю, как ей тогда было сложно.

– И? – сказал я.

– Мне ужасно неудобно.

– Я пока не могу судить, в чем неудобство.

И тогда она выпалила:

– Я не хочу за вас замуж!

Ничего себе!

– А кто ж хочет-то?

– Я всего лишь хочу человеческого отношения, а не быть ничтожеством и пустым местом, раз уж я делю кров с каким-то мужчиной, каким бы он ни был, – сказала она.

И тут же поправилась:

– С каким-то человеком.

Все это до удивления напоминало слова моей первой жены Дороти: что я часто обращался с ней так, будто мне не было дела, как ее зовут, даже будто ее вообще не было рядом. Да и следующая реплика кухарки была мне знакома из уст Дороти: