Чтение онлайн

Обращение эмиров в христианство имело для Сирии важные политические последствия, которых пределы трудно еще определить. Племя маронитов, бывшее дотоле в совершенном уничижении, не только получило при новой своей аристократии политический перевес над всеми другими племенами Сирии, кроме мусульман, но еще привлекло к себе беспокойное участие Запада, и сочувствиями своими сблизилось с Европой. Общественное мнение Запада уже прочит маронитам какую-то самостоятельность, слишком загадочную для всякого беспристрастного наблюдателя племен восточных. Как бы то ни было, обращение эмиров открыло новую эру политической жизни для маронитов. По мере того как обращались эмиры в христианство, круг действия католического духовенства на Ливане значительно распространялся и средства его деятельности умножались и усиливались. Но при этом политическом перевороте стали проглядывать признаки той борьбы, которая в наши дни двоекратно облила Ливан пламенем и кровью, уже не под знаменами двух враждебных партий аристократических, но борьбы собственно народной между племенами разных вероисповеданий.

В религиозном отношении обращение эмиров еще не прочно, несмотря на усердие новоосвященных и в особенности их жен и детей, на их ханжество, можно сказать. По низложении эмира Бешира и по удалении его семейства в Константинополь и в Малую Азию, почти все его дети и внуки, даже те, которые родились в христианстве, сделались опять мухаммеданами в 1845 и 1846 гг.

Антиливанские Шихабы, несмотря на отпадение от мусульманства ливанской отрасли их дома, продолжали прежние свои сношения с ней, признавали над собой влияние и, можно сказать, даже покровительство ливанского князя и, верные своим семейным преданиям, не переставали среди домашних козней обагрять руки то братской, то отцовской кровью. На самом Ливане один из ново крещеных Шихабов, эмир Хасан, умертвил своего отца и дядю, и сам эмир Бешир выколол глаза еще кое-каким родственникам.

В продолжение 15 лет правления Сулейман-паши эмир упрочил свою власть на Ливане и вместе с тем доставил мир и благоустройство горским племенам. Народ, приписывающий обыкновенно и беды свои, и благоденствие ближайшим их виновникам, привык видеть в эмире своего избавителя от долгих страданий прежней эпохи, а влияние эмира и почести, коими окружал его паша, и богатства, накопленные им в столь необыкновенно продолжительный период мира, те страшные опалы, которым подвергались по его слову целые семейства могущественных его вассалов, его строгий бесстрастный вид и быстрая его проницательность — все это внушило народу самое высокое понятие о гении эмира Бешира. Живое воспоминание этих впечатлений породило в наше время убеждение в том, что без старого эмира Бешира невозможно упрочить правление на Ливане. Убеждение это нашло сильных поборников в самой Европе. Панегиристы эмира упустили из виду одно обстоятельство: не оспаривая правительственных его способностей, заметим, что два периода мирного его правления — с 1804 по 1819 г. и с 1832 по 1840 г. — соответствуют эпохе Сулейман-паши аккского и владычеству египетскому.

Мы видели уже, какими волнениями ознаменовано на Ливане правление эмира Бешира под Джаззаром; то же повторится под преемником Сулейман-паши. Следственно, мы вправе почитать пашей более, чем эмира, виновниками добра и зла, которые чрез руки ливанского князя навестили горы в разные периоды 50-летнего его правления.

Сулейман-паша становился стар. Пашалык достался ему будто по наследству от его предшественника и господина Джаззар-паши. Пример этот внушал честолюбивые надежды его приближенным. По обычаю всех великих вассалов Порты, Сулейман был окружен своими мамлюками, из которых избирал любимцев и сановников своих. Подобно Джаззару, он исходатайствовал у Порты звание двухбунчужного паши своему любимому мамлюку Али, который служил при нем начальником штаба (кеая). Этот Али скончался, оставя в наследство сыну своему Абдаллах-бею благорасположение Сулеймана. Когда Сулейман приближался к гробу, молодой Абдаллах составил партию между мамлюками, чтобы завладеть пашалыком, а для вернейшего достижения этой цели заключил союз с банкиром Хаимом, который достался в наследство Сулейман-паше от Джаззара с одним глазом, с отрубленным ухом и без носа и в этом виде продолжал править финансами с редким талантом, без угнетений, без насильственных поборов, приноравливаясь к наклонностям нового своего господина и довольствуясь монополиями продуктов, обогащавшими и казну паши, и карман расчетливого еврея. В случае назначения комиссаров для описи казны Сулеймановой пришлось бы ему отплачиваться столичным гостям не только остальным ухом и глазом, но, что еще хуже, и своими сокровищами. Поэтому он стал усердно содействовать молодому претенденту, не предвидя судьбы, которую готовил ему этот претендент. Еврей привел в действие знакомые ему пружины в столице, и несколько месяцев спустя по смерти Сулеймана [166] поспело из Константинополя назначение Абдаллах-бея трехбунчужным пашой Акки.

В эту эпоху половина пашалыков доставалась удалым похитителям, а другая половина раскупалась в столице банкирами из армян и евреев в пользу искателей, которые в свою очередь обязывались отплачивать этим банкирам потом и кровью народонаселения. Теперь, благодаря преобразованиям правительственной и финансовой системы, а может быть, и истомлению племени турецкого, вывелся из Турции тот смелый класс бродяг, которые умели в старину брать области саблей; но другое средство, финансовое, хотя измененное в форме, все-таки сохраняет свое всемогущество.

Молодой Абдаллах в ожидании обещанного Хаимом султанского фирмана проводил дни и ночи в молитве и в духовных упражнениях с дервишами, чтобы приемами святоши искупить в глазах правоверного народа недостаток лет, бороды и подобающей его стяжаниям степенности. Когда же он достиг своей цели, нрав этого баловня судьбы не замедлил обнаружиться. Одаренный пылким воображением и нервами раздражительными, этот худощавый и бледный юноша, со своим орлиным взглядом, с хриплым голосом, с лицом смуглым и запятнанным оспой, со страстным характером, в котором отражалось двоякое его происхождение — от отца невольника-черкеса и от матери-аравитянки, избрал образцом своим в управлении не благодетеля своего Сулеймана, но чудовищного Джаззара. Он был обязан пашалыком и сокровищами Сулеймана банкиру Хаиму, который при всей своей тонкости и опытности не рассчитал, что услуги такого рода сопряжены в Турции с великой опасностью. Абдаллах-паша еще два-три года руководствовался талантами своего банкира для накопления доходов не только монополиями, но даже насильственной продажей своих продуктов по определенным ценам; потом, разгневанный на него за то, что его родственники служили при ненавистном ему паше дамасском, повелел удушить старого еврея и забрать в свою казну его миллионы.

С эмиром ливанским Абдаллах-паша был в дружеской связи при Сулеймане и менялся с ним подарками по арабскому обычаю. Когда эмир просил своего подтверждения от нового паши, ему было поведено представить значительную сумму в подарок сверх обыкновенного налога. Эмир выступил в поход, чтобы собрать с горцев контрибуцию для дележа с пашой. Северные христианские округа Кесруан, Джубейль и Джиббет-Бшарра взбунтовались. Эмир был атакован тысячами вооруженных поселян [167] в своем лагере близ Джубейля; его милиция была разбита, при нем оставалось не более 300 человек служителей, и многие из них пали жертвами народного негодования. Сам эмир отчаянно защищался и был обречен погибели, если бы не подоспел шейх Бешир Джумблат, давнишний и верный его союзник, с 3 тыс. своих друзов. Поселяне были разбиты наголову. Эмир вместе с шейхом быстро понеслись до северных высот Ливана, коих повиновение было всегда сомнительно; потоками крови усмирили бунт, казнили всех тех, чье влияние или богатства внушали подозрение; не пощадили и духовенства и с торжеством и добычей возвратились в Дейр эль-Камар. Экспедиция эта, ознаменовавшая первые дни Абдаллаха на Ливане, внушила горцам трепет и упрочила власть эмира.

Абдаллах не мог оставаться покойным. Его пашалык занимал лучшую и богатейшую часть Сирии. Хотя Дамаск ненадолго был оставлен Портой Сулейман-паше в награду за свержение бунтовщика Гендж Юсефа, однако Тараблюсский пашалык, простиравшийся на север до Искендерунского залива, и Палестина до египетской границы, словом, весь берег, в коем сосредоточивается земледелие и торговля Сирии, вместе с Набулусской горой и с Галилеей, были с того времени присоединены к владениям аккского паши.

Абдаллах домогался Дамаска и Иерусалима, оставленного в ведении дамасского паши по уважению мусульманской святыни Омаровой мечети. Не мечеть Омарова льстила Абдаллаху, а святыни христианские — этот золотой рудник для турецких пашей. С одного греческого монастыря дамасский паша взимал тысячу мешков (около 120 тыс. руб. серебром) в год за право владения святыми местами.

В 1808 г. древний храм Гроба Господня сгорел и был затем возобновлен духовенством из народных пожертвований. С того времени число поклонников возрастало, а паши сверх поборов с монастыря взимали с поклонников так называемые каффары. Эти каффары, или пошлины с лиц и с имуществ при переходе известных местностей, существовали первоначально в Турции под предлогом покровительства путешественников и купцов в опасных переходах. В виде каффара взималась также с поклонников небольшая плата, по постановлению завоевателя Салах эд-Дина, при входе их в храм. С каждым годом каффары размножались; требовались положенные платы при высадке поклонников с корабля в Яффе, при переезде их чрез Рамлу, чрез ущелье Иудейских гор, каждый раз, когда они ходили молиться в храм, при отправлении в Иордан и пр. В эту эпоху, по поводу греческой народной войны [168] , расчетливый Абдаллах мог предвидеть, что ни собственноручная грамота халифа Омара эль-Хаттаба, на которой основаны все коренные привилегии монастырей, ни льготы султанские, ни хатти шерифы не спасут от алчности пашей сокровищ иерусалимской святыни. Кроме владения Иерусалимом дамасскому паше было присвоено право вести ежегодно караван поклонников в Мекку. При ваххабитах это было слишком опасно, но уже за несколько лет пред тем могучая рука Мухаммеда Али египетского истребила ваххабитов и очистила правоверным дорогу в Мекку.

По всем этим соображениям Абдаллах искал только предлога к ссоре со своим дамасским соседом, чтобы завладеть его областью. Назначенный в то время от Порты в Дамаск Дервиш-паша, бывший прежде великим везиром при Махмуде, успел вникнуть в систему султана, который для успеха замышленных преобразований хотел прежде всего унять фанатизм своего народа. Дервиш-паша, уроженец морейский, знал по опыту, что угнетения, терпимые подвластными племенами, служили источником величайших зол для империи, питая дух буйства во владетельном племени. Он любил христиан, оказывал им всякое покровительство, окружал почестями и ласками престарелого патриарха Антиохийского Серафима.