Чтение онлайн

И тогда из глубины капюшона донёсся звук. Тихий, сухой, лишённый всякой теплоты. Смех. Не радостный, не торжествующий. А тот, что бывает у того, кто уже давно пересчитал все ходы на доске и просто ждёт, когда упадут первые фигуры.

— Скоро… — прошептал Виктор Тёмный, и это имя, известное лишь из самых мрачных отчётов Совета, повисло в ледяном воздухе, как обещание бури. — Всё начнётся.

Шум актового зала остался за массивной дубовой дверью, отгороженный толстым камнем стен. Михаил вышел на ночной воздух, и его обдало тишиной. Не абсолютной — доносились отголоски баса, смех, далекие голоса из открытых окон общежитий. Но после той оглушающей какофонии внутри это было похоже на погружение в прохладную, темную воду.

Он глубоко вдохнул, чувствуя, как холодок очищает легкие от спертого, насыщенного запахами воздуха зала. В руке он все ещё сжимал бумажный стакан с остатками пунша. На небе, не заслоненном городскими огнями академии, мерцали редкие, но ясные звезды.

Недалеко от входа, в тени развесистого старого клена, стояла каменная скамейка. Михаил медленно подошёл и опустился на неё, откинув голову назад. Наконец-то можно было не двигаться, не улыбаться, не делать вид, что он часть этого веселья. Он просто сидел, прислушиваясь к тихому гулу в своих ушах — отзвуку битвы со светом и звуком.

Через несколько минут дверь снова скрипнула, выпустив наружу прямоугольник шума и цвета, который тут же сжался и исчез, когда она захлопнулась. На пороге показалась Катарина. Она огляделась, заметила его силуэт на скамейке и, не сказав ни слова, направилась к нему.

Платье её теперь казалось призрачно-белым в лунном свете. Она села рядом, не касаясь его, и тоже откинулась на спинку скамьи, выпустив долгий усталый выдох.

— Фух. А там уже начинается что-то невообразимое. Кажется, первокурсники из геомантии устроили конкурс на самый устойчивый танцпол, — сказала она, и в её голосе чувствовалась улыбка.

Михаил лишь хмыкнул в ответ, делая маленький глоток. Пунш был уже почти тёплым и приторно-сладким.

— А ты сбежал, — констатировала Катарина, поворачивая к нему голову. Её глаза, теперь без бешеного отражения прожекторов, казались глубже и спокойнее. — Не выдержал натиска нормальной жизни?

— Скорее, её непривычного объема, — честно ответил Михаил. — Там… слишком много всего сразу.

— Понимаю, — она кивнула, и это было не просто вежливое согласие. — Иногда кажется, что мы все здесь живём в двух разных мирах. В одном — формулы, ранги, угрозы, тренировки до седьмого пота. В другом — вот это вот всё. — Она махнула рукой в сторону зала. — И переключиться между ними сложнее, чем кастануть сложное заклинание.

Они помолчали, слушая, как ветер шелестит сухими листьями в кроне клена.

— Спасибо, что всё-таки пришёл, — тихо сказала Катарина. — Я видела, как ты сначала стоял, как вкопанный. Потом… немного расслабился. Это было похоже на победу.

Михаил повернулся к ней, удивлённый.

— На победу? Над чем?

— Над самим собой, наверное. Над тем, что тебя держит в постоянном тонусе, — она пожала плечами. — Не обязательно быть солдатом двадцать четыре часа в сутки, Алексей. Иногда можно быть просто человеком. Это не слабость.

Его собственное имя, произнесённое её голосом в этой тишине, прозвучало как-то по-новому. Не как ярлык, не как имя в досье системы.

— Ты так думаешь? — спросил он, глядя на звёзды. — А если «просто человек» в нужный момент не успеет среагировать? Не увидит угрозу?

— А если «солдат» в нужный момент забудет, за что он вообще сражается? — парировала Катарина. — Всё должно быть в балансе. Даже у самого закалённого клинка есть ножны. Иначе он затупится, сломается или поранит того, кто его носит.

Её слова попали в самую точку. Он вспомнил пустоту после [Берсерка], леденящее истощение, вопрос «стоило ли?».

— У тебя мудрости не по годам, Льдова, — заметил он с лёгкой, почти невесомой иронией.

— О, это семейное, — она усмехнулась, но в усмешке промелькнула тень. — Когда твоя фамилия обязывает быть сильной, умной и безупречной, учишься либо философствовать, либо сходить с ума. Я выбрала первый вариант. Пока что.

Она перевела дух, и её тон стал проще, будничнее.

— Ладно, хватит о высоком. Что там у тебя в деревне, кроме прорыва? Мама как? Завалила пирогами?

Разговор медленно, но верно сошёл с опасных темпов на мелководье бытовых тем. Они говорили о простых вещах. О том, как мать Катарины пытается научить её вышивать ледяными нитями («У меня получаются только дыры в ткани и иней на всём вокруг!»). О том, как Иван на полном серьёзе выигрывает все турниры по армрестлингу на потоке. О глупом анекдоте, который рассказал Семён за ужином.

Михаил слушал, изредка вставляя реплику или задавая вопрос. И с удивлением обнаружил, что это… приятно. Не нужно вычислять скрытый смысл, предугадывать угрозу, поддерживать маску. Можно просто сидеть на холодной скамейке, слушать, как кто-то делится кусочками своей жизни, и чувствовать себя не агентом системы или солдатом, а… частью чего-то. Дружбы? Компании? Он не был уверен. Но это чувство не было неприятным.

— Знаешь, — сказала Катарина, когда пауза в их разговоре стала удобно длинной. — Я рада, что ты вернулся. Не только потому, что ты сильный. А потому что с тобой… спокойно. Ты не играешь в игры, не строишь из себя кого-то. Ты просто есть. В нашей всеобщей шизофрении это ценно.

Она встала, отряхнула платье.

— Ладно, я, пожалуй, пойду назад. А то Иван, того и гляди, вступит в тот конкурс геомантов, и ему понадобится разумная голова, чтобы вытащить его из-под завалов. Ты ещё придёшь?

Михаил посмотрел на дверь в зал, откуда по-прежнему бил поток энергии, затем на тёмное небо и спокойный двор.

— Может, чуть позже, — ответил он неопределённо.

Катарина кивнула, как будто это был именно тот ответ, которого она ожидала.

— Не задерживайся слишком долго, простудишься. И… Алексей?

— Да?

— Ножны — это не тюрьма. Это просто место, где можно отдохнуть. Чтобы потом ударить острее. Подумай об этом.

Она развернулась и пошла к двери, её светлое платье мелькнуло в полосе света и исчезло внутри.

Михаил остался один. Но одиночество теперь было иным. Не пустым и гнетущим, как в каменных лабиринтах Предела Теней, а тихим и размышляющим. Он поднял свой стакан, посмотрел на мутные остатки напитка на дне, а затем отставил его в сторону. Её слова висели в воздухе. «Ножны… чтобы ударить острее».