Чтение онлайн

Тибетцы говорят, что всему в нашей жизни мы подражаем. Тот, кто делает это лучше всех, считается самым способным. Оглядевшись вокруг, мы заметим, что каждый из нас старается подражать друг другу и имеет свой пример для подражания. К сожалению, многие из нас стремятся подражать людям, добившимся материального благополучия. Нам недостаёт энтузиазма искать духовный идеал, и даже если у нас появляется такое стремление, с точки зрения моего нечистого видения осталось не так много настоящих духовных примеров для подражания. Отчасти я чувствую, что несу ответственность за такое положение дел, поскольку в глубине души у таких людей, как я, что-то не заладилось с мотивацией, и это особенно сказывается на нашем восприятии своих учителей.

Я прекрасно помню, как однажды Ринпоче собирался покинуть Катманду и отправиться в Бутан. Я был опустошён: он оставлял меня одного. Я всегда воспринимал Ринпоче как отца, и в тот день мне показалось, будто мой отец, самый важный для меня человек, бросает меня. Оглядываясь назад, я думаю, что в основе моих переживаний лежала скорее моя неуверенность в себе, нежели искреннее желание достичь просветления. Хотя указывать на ошибки своих учеников входило в число обязанностей Ринпоче, тем не менее он никогда не позволял себе унижать нас, делая прилюдные замечания по поводу нашей неверной мотивации. На самом деле я обнаружил, что его отеческое отношение ко мне только укрепило мои собственные чувства. Я до сих пор ощущаю, как его огромная рука ласково гладит меня по голове, давая понять, что он скоро вернётся и мне незачем беспокоиться, а я, стиснув зубы, воображаю, будто смогу справиться с чем угодно, хотя в действительности еле сдерживаю слезы.

Дело в том, что моя способность оценить его в полной мере была искажена моим ограниченным восприятием его как отцовской фигуры, которой мне всегда не хватало. Даже сегодня, когда я перебираю в памяти воспоминания о нём и обо всех мелочах, которые он делал, моё сердце разбивается при мысли, что в то время я считал его поступки по большей части довольно заурядными, никогда не подозревая об их истинном смысле. Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне становится грустно и немного стыдно, но я стараюсь утешить себя тем, что теперь, хоть и с некоторым опозданием, я гораздо лучше понимаю, как объяснить все его действия, и более полно осознаю, насколько он был велик.

Должен признаться, я по сей день не знаю, являются мои чувства к Ринпоче истинной преданностью или простой привязанностью, поскольку настоящая преданность, как объясняется в тантрах, выходит далеко за рамки обычных понятий. Наверное, лучшее, что я могу сделать, – так это стремиться к настоящей преданности, и даже эту свою способность я приписываю исключительно влиянию Ринпоче, чьи преданность и восхищение собственными учителями послужили для меня впечатляющим примером.

Всякий раз, читая строки, которые Кхьенце Ринпоче посвящал кому-то из своих учителей, будь то в прозе или стихах, я не просто читаю описание человека, а словно получаю полное и совершенное ознакомление с Буддой и Дхармой на всех уровнях. Кажется, будто он увлекает нас, своих читателей, в необыкновенное путешествие в совершенно новое измерение или иную сферу бытия. Я отчётливо помню, что всякий раз, когда Кхьенце Ринпоче хотя бы вскользь упоминал кого-то из своих учителей, вне зависимости от обстоятельств это становилось поводом для восхваления – настолько трогательными были для него воспоминания о каждом из них.

Однажды Кхьенце Ринпоче отправился в Восточный Тибет в сопровождении целой группы своих учеников, среди которых был и я. После весьма изнурительного путешествия мы добрались до монастыря Дерге Гончен, перед которым собралась многотысячная толпа людей, желавших хотя бы одним глазком взглянуть на Кхьенце Ринпоче. В какой-то момент к Ринпоче приблизился диковатого вида парень со свёртком грязного тряпья в руках. Вокруг стояла такая суматоха, что я не придал этому большого значения. Парень неуклюже размотал тряпки, достав оттуда статуэтку Манджушри, и пробормотал что-то невнятное, обращаясь к Ринпоче. Тулку Пема Вангьял, однако, расслышал его просьбу и наклонился, чтобы передать её на ухо Кхьенце Ринпоче. Я сразу же уставился на Ринпоче, который, к моему удивлению, безудержно разрыдался как ребёнок, словно его сердце было готово вот-вот разорваться. Мы все были поражены – до этого мы очень редко видели слёзы Ринпоче, и каждый из нас испытал одно и то же чувство: будто время остановилось. Позже мне удалось узнать, что же так глубоко тронуло Кхьенце Ринпоче. Оказалось, что статуэтка, которую поднёс ему парень, уцелела во времена культурной революции и раньше принадлежала Мипаму Ринпоче, одному из его любимейших учителей1.

Всё, что ни делал Кхьенце Ринпоче, всегда было вдохновлено пожеланиями его учителей либо было всецело посвящено исполнению их чаяний. В наше время, когда все стремятся стать первооткрывателями и создать что-то оригинальное, даже не задумываясь о том, чтобы воздать должное тем, у кого они заимствуют свои идеи, Кхьенце Ринпоче был единственным в своём роде: если кто-то и мог привнести в этот мир что-то совершенно новое, то это был Кхьенце Ринпоче; тем не менее вся его жизнь была целиком посвящена служению своим учителям.

Если на минуту забыть о духовном пути и взглянуть на Кхьенце Ринпоче с самой обычной точки зрения, даже тогда будет абсолютно невозможно им не восхищаться: я никогда не встречал таких лёгких в общении и открытых людей, как он. Многие учителя, особенно высокие ламы, обычно держатся довольно строго и отстранённо. Трудно представить себе ситуацию, в которой вы могли бы затеять с ними дружескую беседу, не говоря уже о том, чтобы отпустить невинную шутку в их присутствии. Кхьенце Ринпоче был совсем иным: он был очень прост в общении и сразу же предлагал тёплую и очень близкую дружбу каждому, с кем встречался, никогда не создавая ненужной дистанции.

Он был выдающимся лидером и, подобно величавому индейскому вождю и могучему предводителю самураев, никогда не терял самообладания в самых сложных и запутанных жизненных обстоятельствах, какими бы турбулентными они ни были. Он всегда сохранял спокойствие и оставался невозмутимым подобно горе, безусильно излучая совершенно непоколебимую беспристрастность и всепроникающую уверенность, порождавшую, в свою очередь, уверенность в тех, кто его окружал. Мы ни разу не замечали в нём и намёка на раздражение. Когда его преследовали раздражённые жалобщики, без устали доносившие на кого-то из монахов или тулку монастыря, Кхьенце Ринпоче, несмотря на их подстрекательства, никого не ругал и не отчитывал, а, наоборот, сглаживал ситуацию и утихомиривал людей при помощи юмора и мягкой силы своего присутствия. В итоге каждый, кто приходил к Ринпоче жаловаться, уходил счастливым и удовлетворённым, даже несмотря на то что Ринпоче и пальцем не шевелил, чтобы принять меры по поводу жалобы.

Одна из самых трудных задач для любого лидера – сделать так, чтобы все его подопечные чувствовали себя любимчиками. До сих пор я встречал только одного человека, который смог по-настоящему в этом преуспеть, не становясь при этом вопиюще банальным. Я сталкиваюсь с этой проблемой каждый день, поскольку на меня тоже навесили ярлык «учитель». Тем не менее, как показывает мой опыт, сколько бы я ни старался, большинство моих учеников жалуются, что я пренебрегаю ими или не замечаю их и вообще не уделяю им достаточно внимания. С Кхьенце Ринпоче всё было по-другому. Каждый, от самых высокопоставленных тулку и государственных министров до дворника, подметавшего дорогу возле монастыря, искренне верил в то, что ему принадлежит особое место в сердце Ринпоче. Я даже представить себе не могу, как ему это удавалось! Возможно, у учителя появляется такая способность, когда он становится настоящей «драгоценностью, исполняющей желания», как говорят тибетцы.

Есть огромная разница между жизнью ради Дхармы и жизнью за счёт Дхармы. Хотя моё мнение отчасти предвзято, на мой взгляд, сегодня большинство из так называемых духовных лидеров занимаются именно последним. С самого раннего детства до самой смерти Кхьенце Ринпоче действительно жил ради Дхармы и никогда не использовал учение, чтобы заработать или улучшить условия своей жизни, хотя он легко мог бы это сделать. В конце концов, он был духовным титаном, обладавшим всеми подлинными качествами великого мастера, и в течение своей жизни установил отношения с различными влиятельными духовными и светскими людьми, на которых, если бы только захотел, мог оказать огромное влияние. Он мог бы очень успешно продать себя на рынке духовных услуг, однако я ни разу не замечал ни единого намёка на то, что такие мысли вообще приходили ему в голову. Наоборот, когда такие честолюбивые ученики, как я, предлагали Ринпоче дать учение кому-то, кто, на наш взгляд, мог принести пользу монастырю, он не выказывал к этому ни малейшего интереса. Вместо этого он, не жалея сил и времени, давал наставления какой-нибудь никому не известной монахине, приехавшей невесть откуда и оказавшейся в то утро на пороге монастыря.

После смерти Дуджома Ринпоче многие настаивали, чтобы Кхьенце Ринпоче принял предложение возглавить школу ньингма, и в конце концов он согласился. Оглядываясь назад, я понимаю, что стиль руководства, который он избрал, очень точно воспроизводит стиль выдающихся генералов, описанных в древних азиатских трактатах по военной стратегии. Например, он не чувствовал необходимости вникать во все подробности происходящего. Иногда я просто недоумевал, волнуют ли они его вообще! Он не был похож на травинку, что растёт на вершине горы и клонится в стороны под натиском ветра: когда вас так легко пошатнуть, вы можете ненадолго угодить одному человеку, но, как говорят тибетцы, при этом обожжёте нос другому. Не был Ринпоче похож и на кусок дерева, который не в состоянии взять на себя ответственность, когда это необходимо, и не понимает, что происходит. Он был, скорее, подобен прекрасному длинному шёлковому флагу, надёжно закреплённому на склоне огромной горы: когда это было необходимо, он всегда пребывал в действии, сохраняя при этом устойчивость и непоколебимость.