Чтение онлайн

После тумана на обочинах и прямо на дорогах растут грибы, маслята. Кругом монастыря лес. Питание плохое. Мне хочется грибов. Под деревьями великое множество их, но почти все червивые. Собираю да бросаю. Больше никаких грибов не растет. Смотрю, из свежевырытого песка торчат стопы ног, коленки. Вот рядом голова, руки, пальцы торчат. Это хоронили трупы, раздевая их. Бросила грибы и скорее в госпиталь.

Работы мало, занялись художественной самодеятельностью. 5 октября ставим водевиль «Мимолетное виденье». Ира Скопецкая играет квартирантку. Такая милая, с огромным бантом в волнистых волосах, в гражданском цветастом платье. Виктор Быкадоров, очень высокий ефрейтор из легкораненых (не первый раз в госпитале) играет инженера. Они очаровательны. Раненые смеются и аплодируют. Но вот послеоперационный солдат от смеха повалился. Швы разошлись, кровь льется из забинтованной раны, лицо бледнеет на глазах… Долго политрук, держа меня по стойке смирно, ругала при всех за самодеятельность. Раненые быстро разошлись. Мне запретили заниматься самодеятельностью.

Раненых на машинах отправляем в госпитали. Приказ нам погрузиться в эшелон. Днепровская операция. 22 октября 43-го года. I Белорусский фронт.

Октябрь. Ночь темная, туманная, сырая. Часа три мы трясемся на госпитальных машинах в промозглой мгле. Настроение мерзкое. Машины остановились на краю деревни. Усталые мы слезаем с машин прямо в грязь. Деревня разбита и погорела. Все, где возможно и есть крыша над головой, занято уставшими войсками, прошедшими не один десяток километров перед наступлением. Дежурный разводящий развел руками: крыши для вас нет, не ищите. Но что же нам делать? Куда девать уставших санитаров из легкораненых? Скоро начнется наступление, пойдет поток раненых. Как надо просушить сапоги, шинели, отдохнуть!

— Есть большой дом, но там нельзя ночевать!

— Как нельзя? Крыша, стены, дверь есть?

— Есть! И стекла в окнах есть, но кого бы туда ни посылали, через три часа возвращаются, не поймешь что. Уходят в дальнюю деревню.

— Где же этот дом? Мы пойдем туда. С ног валимся, озябли.

— Попробуйте! Оружие есть? Вот через это поле, через ложбинку. На той стороне стоит один дом. Дороги нет, пойдете по полю.

Машины остались на краю деревни. Кто устроился в кабинах, кто под брезентом. А мы направились по вязкой пашне, еле передвигая ноги, скользя и подшучивая, мечтая о крыше над головой. Спускаемся в ложбину. Смотрим, на той стороне дом большой черный. Добрались до входа. Дверь отперта. В первой комнате полы разобраны. Санитары разошлись по комнатам; темно, тихо, никого нет. Закрыли дверь шестом, и все расположились во второй комнате. Мы с сестрой Валей пригрелись под сырой шинелью. Слышу тихую мелодию: как бы засыпаю, только беспокойство какое-то, а мелодия все громче и громче. Санитар спрашивает из темноты: «Лейтенант! Вы музыку слышите?» «И вы слышите? Откуда она?» «Не знаю!» Кто-то сказал из темноты: «Что-то тут нечисто! Душа болит, никогда так не было!» Все встали, прошлись по всему дому — никого. Ничего нет, только паутина цепляется в потемках и музыка не слышна. Опять все легли. И опять я слышу музыку, все громче и громче, все ярче и ярче незнакомая мелодия, никак не заснешь. Вздыхают, ворочаются, поругиваются. Что-то тревожное, жестокое, как будто воспоминание чего-то неизведанного, но такого близкого напоминает и терзает мозг. Валя сидит, не ложится. Спать все равно не можем. «Пошли к машинам?» «Может, кто-то спит?» «Да нет! Все не можем заснуть, такая тоска, что жизнь не мила. Да и в голову вся дрянь лезет: когда-то кошку убил, давно забыл, а сейчас тоска замучила…» Вышли на улицу. Темный дом просторный, стекла поблескивают. Кругом пашня, только у дома жухлая трава. Ночь сырая. Идем молча. Чем дальше от дома, тем легче на душе. Вот, споткнувшись и проехав по грязи, санитар пошутил и ему ответили шуткой. Небо чуть посветлело и стало теплее. Впереди силуэты машин. Нас встретил хриплый голос разводящего: «Что, обратно? Прибыли все? Говорил, что там чертовщина есть? Правильно?» «А давно это у вас?» «Как отбили деревню, третий день. А в хорошую ночь вроде огонек бродит по дому. Из нашего взвода посылали ребят — никого нет, тишина. А сели отдохнуть, задремали и вроде музыка начала играть, тоскливо стало. Все обшарили: никого, ничего. Ни пули, ни мины не берут. Деревня вся побита, а дом стоит. Вроде и не дом, а школа или больница, только мебели нет».

Чуть рассвело — команда «По машинам!», и опять мы мчимся. Приказ — в другую деревню.

А вот и река Десна. Деревня Бондаревка. Развернулись. Принимаем раненых. Вася Романов! Ранен? «По второму крещению! Я не один, там еще ребята есть, у вас лечились».

26 октября меня наказали за самодеятельность, направили в Городище, недалеко от Бреста, в газовое отделение. Встретила меня доктор. Молоденькая, только что окончившая ускоренный институт. Обход раненых окончен через полчаса. Последний раненый с забинтованной ногой. Отметка о трех разрезах по всей голени от колена до стопы сделана полтора суток назад дежурным хирургом. Улучшения нет, газовая гангрена, крепитация перешла на бедро, температуру высокая, состояние тяжелое. Я смотрю на доктора: «Как вы считаете, здесь нужна ампутация? Срочная или нет?» Доктор молчит. Смотрит на меня: «А вы видели, как делают эту операцию?» «Да! Я операционная сестра!» «Тогда мой ответ положительный».

Подготовила материал, инструмент. Двое санитаров хорошо натренированы, из легкораненых, обслуживают газовое отделение. Старшина умеет давать наркоз, не впервые. Раненый, измученный, согласен на ампутацию и ноги не жалеет. Подготовившись к операции, мы еще раз спрашиваем, согласен ли. Да, он согласен, лишь бы жить. Знание теории, практика и умение санитаров. Решились взять на себя эту ответственность. Через несколько часов будет поздно. Готовимся к операции, санитар показывает, что наркоза треть пузырька — операцию надо сделать очень быстро. Раненого крепко привязали к столу, санитар держит жгут на бедре, стерильные простыни укладываю. Йодом смазываю операционное поле. Еще раз провожу полосу вокруг ноги — место разреза. Подаю стерильный нож. Мышечный надрез получился неточным. Врач смотрит на меня виновато. Подаю пилу. Подобрав стерильной косынкой мышцы и оттянув, оголяю как можно больше кость, концы косынки отдаю санитару. Доктор отпилила кость, нога со стуком соскользнула на пол. Побледневшая доктор тоже качнулась и… под стол. Санитар громогласно крикнул: «Смирно!» Бледная доктор пришла в себя, костной ложечкой удаляет мозг из кости, зачищает надкостницу. Раненый застонал, просыпается. Лигируем сосуды уже вместе, надо торопиться. Санитар ослабил жгут, и кровь из сосудов брызнула в стороны, кохерами зажимаем их и перевязываем шелком. Доктор обрабатывает нерв. Когда наложили повязку, раненый окончательно пришел в себя. Посмотрел на пустое место вместо ноги, но ничего не сказал. Три дня мы волновались. Врачи все давно уехали, и на нашей совести были эти раненые. На четвертые сутки ампутированному стало лучше, только жаловался, что пальцы ног болят, и крутит отрезанную ногу. Мы по очереди сидим у его койки.

Октябрьский праздник прошел тихо. Радостно, что раненые все потихонечку становятся транспортабельными. Приехал шофер и велел отправляться в свой госпиталь.

Бондаревка. В школе развернуто отделение для тяжелых раненых. Условия хорошие, питание налажено. Доктор прописала раненым кровь и глюкозу. Предложить раненым выпить кровь? Откажутся. Но если я вхожу с графином и говорю, что это ликер и действительно пахнет спиртом, сладкое и вызывает аппетит, пьют все с удовольствием. Только Саша, раненый в легкие, с завистью посматривает на пьющих и старается разоблачить меня. А я каждый раз говорю: «Ну, если кто не хочет быстро в часть попасть, может свою долю отдать другому!» А когда раненый поправляется, и его отправляем в тыл, я говорю: «Ликер помог!»

21 ноября в госпиталь приехал генерал-майор Барабанов. Доложила по уставу — раненых столько то. Жалоб не было. Генерал долго беседовал с ранеными. Уходя, похвалил, что все чисто, аккуратно, раненые ухожены.

Приказ. Оставшихся раненых сдали приехавшему госпиталю. А наша группа приняла раненых в Грибовой Рудне. Они лежали в домиках, тяжелые и послеоперационные. Меня и Иру Скопецкую поселили в крайней хате у хозяйки Буленок. При первом же разговоре оказалось, что раненые тяжелые, избалованы снотворным. Спать они отказались, требуя лекарств. Доктор приказала раздать люминал и веронал, некоторым назначила морфий. На три дня хватило наших медикаментов, а аптека все не ехала. Вечер. Ира Скопецкая принесла последние три порошка люминала. Это все. По назначению: 26 — люминала, 18 — веронала, 7 — морфия, 12 — понтапона. Послала Иру по домикам сказать, что я поехала за медикаментами, приеду не раньше 12 часов ночи. Села за стол, нарезала бумагу, высыпала всю соду, добавила люминал, размешала, разделила и завернула порошки. В графин налила воды с валерьянкой. И все прислушиваюсь: не приехала ли аптека? В 12 часов ночи пошла по домикам. Я надеялась всей душой, что они все спят. Но спала только половина раненых, остальные действительно нуждались в порошках. Разнесла порошки, по мензурке воды с валерьянкой и ушла с надеждой, что аптека приедет. Но и днем аптека не приехала. Наступил вечер. Ира печальна и не спрашивает порошки. Даже соды нет. И питание… одна каша-концентрат. На улице мороз. Хорошо, дрова есть, в палатах раненые топят все время. В 23 часа пошла в домики. Раненые встретили бурей. Вернулась в перевязочную, взяла нож и со стены, густо беленной мелом, наскребла в листок побелки, добавила соли и, разделив на порошки, дала раненым. Даю москвичу Палкину Борису. У него ампутирована рука, температура высокая, бессонница. «Сестра! А почему вкус какой-то не такой, как у люминала?» Я молча подаю воду с валерьянкой. «Борис! Не мудри, пожалуйста!» Это говорит Анатолий Лысак, у него нет правой руки, но он хорошо развивает левую и обещает писать так же красиво, как писал левой. Жалеет, что не сможет воевать. Он тоже пьет люминал и смотрит на меня! Да, вкус не тот! Я с мольбой смотрю ему в глаза, даже слеза навернулась. «А впрочем, — говорит он, — что назначил врач, то и пьем!» Утомленные ожиданием, они укладываются и засыпают. Утром на обходе говорят доктору спасибо за то, что сестра съездила за лекарством — сразу уснули. Доктор смотрит с вопросом на меня, я краснею, даже пот выступил на лбу. Стараюсь не смотреть на доктора. Раненый в грудь Алексей Николаевич Царевский обо всем догадался, ухмыльнулся, но ничего не сказал. Ему очень тяжело дышать. И только раненый без обеих ног зло ругает меня: «Да не люминал… Всю ночь не спал!» Температура повышенная, нервничает, кричит: «Мне надоело жить! Вы даже умереть не даете спокойно! Пистолет отобрали!» Действительно, раненые рассказали, что пистолет он прятал, хотел застрелиться. «Куда я годен? Кому нужен? Кто кормить будет? Не ты ли?» — мается, кричит. Доктор приказала достать морфий. Пришлось бросить раненых и ехать в мороз и стужу искать какой-нибудь госпиталь, чтобы хоть немного достать необходимых лекарств. В госпиталях сами нуждались, дали очень немного. Пешком еле к вечеру нашла свой госпиталь. Пришлось опять для некоторых скрести со стены мел. За этим занятием и застал меня раненый, я не слышала, как он открыл дверь: «Стараешься?! Мне больше не давай!» И ушел. К вечеру приехала аптека, с радостью запаслась порошками, но некоторые раненые не берут. «Товарищи! Люминал настоящий! — радостно сияю я. Один попробовал и подтвердил: «Настоящий!!!» Но большинство все же не взяло: не нужно, сон хороший! Вот и чудесно, значит выздоравливают. Окрепших раненых отправили в тыл, работы стало мало.

Наша хозяйка, Анна Ивановна Буленок, к обеду ставит на стол большую миску отварных сушеных белых грибов. Ох, и вкуснотища! С Ирой наперегонки едим эту замечательную еду и похваливаем, а свой паек каши отдаем Анне Ивановне. Приехала Катя Кутова.

7 декабря свободный день. С серого неба медленно падают пушистые снежинки. Тихо, морозно. Мы с Ирой пошли в лес охотиться. Заячьих следов множество, но живого зайца мы не видали. Зато обнаружили под кустами красную сладкую бруснику. Сами наелись и раненым припасли. Смеемся: ну и стрелки! Бежим от дерева к дереву, снег с еловых лап друг на друга стряхиваем и убегаем. Все в снегу явились на квартиру. Довольные, краснощекие, с хорошим аппетитом.

26 декабря 1943 года в Переволоках (граница Эстонии) помогаем как группа отдельной роты медицинского усиления в госпитале 3573 75-й гвардейской стрелковой дивизии. Наши войска, форсировав Днепр, реку Сож, реку Березину, освободили Лоев, Шацилки, Паричи, перешли границу Эстонии. Целый месяц работы было мало и только 8 января 44-го года заняли под госпиталь деревню Хомичи, всю центральную улицу. Стены домов черны от копоти, окна слепые, с давно немытыми рамами, стекол многих нет, заделано фанерой или просто заткнуто тряпьем. Развертывая отделения, мы терли и мыли и вставляли стекла. Особенно надо отметить санитара Никулина: строит нары, когда досок нет. Разбирает заборы, ворота (спальня на двоих), калитки. Этого мало, все сожжено за зиму раньше нас. Пришлось призадуматься. Санитары, между прочим, заметили чуть дальше, за домами, стоит ветряк (мельница), обшитый богатым тесом. Если бы достать такого теса, хватило бы на все нары. «Если мы возьмем доски, ветряк будет работать?» — спрашиваю у санитаров. «Работать будет! Мы возьмем только обшивку снизу, нам и этого хватит! А когда пшеница поспеет, заново зашьют». Выхода у меня нет. Холод, раненых на пол не положишь, сразу воспаление легких к ранам добавят, тогда не спасти. А у меня самые тяжелые раненые, госпитальное отделение. Раненые начали поступать в операционную (это мне сказал Андрей Кофтун, который опять попал к нам в госпиталь). «Берите с ветряка!» Через час принесли вместе с досками санитара, который сорвался с обшивки и сломал ногу. Он не стонал, сжав губы, смотрел на меня. Когда понесли его в операционную, он с горечью сказал: «Не бывать мне в родной части». И отвернулся. «Дорогой ты мой, это судьба твоя…» Нары строили все. Отделение без задержки принимало раненых. Вечером меня вызвал начальник госпиталя. В кабинете сидели представители деревни.

— Вы мельницу трогали? Кто дал вам право расхищать государственную собственность? Вы не знаете, что за это бывает? Ну, я вам после работы напомню!

Меня ругали, не давая вымолвить слова. Мне хотелось сказать: лес за 20 километров, нет лошадей, нет людей, у меня 4 легкораненых санитара, которые что-то могут делать, и они, не щадя себя, работают. Тяжелораненые в мое отделение поступают все время, день и ночь. Не могу положить их на пол — осложнения. Не было бы войны, не тронули бы ветряк.

— Кругом марш!

Молча откозыряв, понесла горечь обиды, но в домиках не загрустишь. Каждому свое. Ведь это жизнь и смерть солдата! А нары и вправду хороши. Вскоре пришел проверять майор Шафран. У меня душа сжалась. Санитары стали смирно. «Хороши нары?! — сказал майор, потрогав руками. — Ах ты, Петр I!» Засмеялся, нагнулся и поцеловал меня в лоб, испугав до смерти. Повернулся и ушел. Мне стало легче. Это была похвала, а там — разнос. Санитары все еще стояли смирно и улыбались. Мы ждали встряски, а теперь успокоились. Раненые же ничего не поняли.