Чтение онлайн

14 января 1945 года началось наступление на нашем участке. Грохот орудий колышет стены домов, стекла со звоном лопаются и летят вниз. Как группа медусиления работаю в госпитале, где начальном Барков. Назначили в перевязочную в ночную смену. Много поработали врачи, залатывая тела наших героев, истекающих кровью, отдающих жизнь за свободу.

Под самое утро привезли раненого в живот. Воспаление брюшины уже началось. Обескровленный, с высокой температурой, он все время просит пить. «Пить нельзя!» «Меня уже поили! Сестрица, я буду жить? Дети у меня, постарайтесь!» Смотрю карту. Врачи обработали, промыли кишки, вытащили осколки, заштопали в нескольких местах порванные кишки и уложили обратно. Я вижу, что надежды очень мало. Положили на носилках в последнюю палату у двери. Я села рядом, а он все просит пить. Кладу на голову мокрое полотенце, протираю сероватое лицо с седыми бровями. Наркоз проходит. Открыл большие глаза, голубые. Не поймет, где он. «Дочка, пить!» «Это я, сестра. Пить пока нельзя. Вам доктор операцию сделал, потерпите!» «Сестра! Умираю я! Спасите Христа ради, семеро детей, один другого меньше. Что баба одна с ними сделает, кто им хлеба даст? Спасите, век не забуду! Пить! Пить!..» Раненые повернулись к нему, уговаривают, а он все протяжнее и громче молит о спасении, хватает меня за руки. Не могу больше смотреть на него. Пошла к врачу. Врач, проверив и дав назначение, ушла. Болеутоляющий укол и кусочки льда глотать, но в глазах был приговор. Проглотив кусочек льда, он закрывал глаза и умолкал, но тут же опять начинал беспокойно шевелиться и кричать. Опять кусочек льда… Рассвело. Раненый все мечется, стонет, лицо заострилось, глаза слезно блестят. Меня сменила пожилая сестра, начинался хлопотливый день. Мне разрешили спать два часа. Но тут пришла врач — II группы кровь нужна. Взяли у меня. Голова кружится. Стакан горячего кипятка, и я сплю.

17 января уже в Насельске. Назначили в эвакоотделение. Работа легкая. Порожние машины идут мимо госпиталя. В любое время, когда требуется машина, иду на центральную улицу и заворачиваю нужное количество машин к отделению. Сестры и санитары быстро грузят раненых. Уже полторы тысячи раненых обработали и эвакуировали. Поток кончился. Перевели старшей сестрой в госпитальное отделение, где лежат 48 тяжелых раненых. Требуются только хороший уход и выполнение назначений врача. 2 февраля ленинградский госпиталь принял раненых.

9 февраля как группа усиления с санитаром — в госпитале № 2192 (начальник Попов). Работы много.

10 февраля чуть свет (даже не дали спать и есть) мчимся на машинах. Мелькают разбитые города: Новое Място, Плонск, Дробин, Сербц, Рыбин, Бродница, Яблонево. Я то засыпаю, то просыпаюсь, сидя между сестер. Молочный сырой туман окутывает пятнистую от талого снега землю. Небо хмурое, сырое. Мелькают укрепления, стройные ряды аллей и войска, идущие вперед — пешком и всеми видами транспорта, — как бесконечная пятнистая живая змея. Между двух сопок озеро, поросшее высоким тростником, который под порывами ветра превращается в бушующее море, а волны пушистых верхушек клонятся к ноздреватому серомолочному льду. А вот притаились большие серые пушки среди безобидного камыша: одна, другая, третья. И нет им конца. А сзади них, на пригорке стоит молотилка, напоминающая о мирной жизни. За ней — связь. Вот скрючился фашист. Это его последнее донесение. Из проруби торчит половина лошади, всадник под водой, а рука с растопыренными пальцами прижата к кромке льда боком лошади. Сильно был укреплен рубеж. Но под натиском наших богатырей, выступавших под лозунгом «Гони захватчика! Освободи наших сестер и детей из плена!», сметены и уничтожены. По обочине дороги гонят навстречу трофейных коров. Все они черные с белыми пятнами, похожи друг на друга, не доены, мычат.

Машины остановились в селении. Названия нигде нет. Жителей нет. Нам отвели дом для отдыха. Наши машины с персоналом и кухней где-то застряли. Осмотрев дом, послала на чердак проверить и запереть вход. Кто-то из бывших раненых быстро затопил печку. Заперли запасную дверь. Проверяя подпол, санитар обнаружил открытый бочонок с повидлом.

— Товарищ лейтенант! Разрешите откушать?

— Отравлено, наверно. Не стоит время терять, дрянь какая-нибудь, для корма животных!

Неуверенно говорю, обходя вокруг погреба и заглядывая в темный квадрат. А в желудке пусто, рот наполняется слюной. Санитар стоял и ждал, что я скажу еще. С любопытством смотрели на меня пар двадцать голодных глаз. Все слышали слово «повидло», и оно произвело магическое действие. Все хотят есть. Если не разрешить, возьмут тайком. «Вытаскивайте его сюда!» Лица изменились, радостью блеснули глаза. Трое подпихивали бочку снизу, а остальные обступили подпол и за края вытащили бочку. Пальцы вытерли о шинели, нюхали блестящий верх коричневого поля — соблазнительно пахнет грушами и яблоками. «Товарищи! Один кто-нибудь попробуйте немного! Часа через полтора узнаем, отравлено или нет. Товарищ сержант! Нет, не вы! Саша! Вы обнаружили, вам и первая ложка! Принесите воды и вскипятите на всякий случай». Под могучей тяжестью заскрипел колченогий стул. Вынув из-за голенища сапога ложку, обтер о рукав, откромсал приличный кусок густого повидла и медленно, чмокая, определяет на вкус. Довольными глазами обводит всех, кряхтит от удовольствия, облизывается. Некоторые отворачиваются, но потом искоса наблюдают за Сашей. У меня под ложечкой тянет, машины с продуктами и капитаном Александровым где-то в пути. Вскипело ведро воды. Саша запивает кипятком и подмигивает. Лицо раскраснелось. У печки густые клубы пара поднимаются от промокших шинелей, по потолку расстилаясь по всей комнате. Прошло с полчаса. Саша изредка набирает ложку густого, блестящего повидла. Наевшись, неохотно медленно отправляет в рот. Прошло еще с полчаса. Все с нетерпением глядят на меня. Разговор не клеится. Саша на вопросы отвечает медленно, нехотя, глаза его притуманились. Облизав ложку с обеих сторон, он спрятал ее за голенище сапога, на свое место. Налил кипятку и долго пил. Встал, потянулся, посмотрел на меня и сказал: «Все!!» Улегся на полу, положив под голову тощий вещевой мешок. На всех глядит сонными глазами. Розовое лицо, ровное дыхание, жалоб нет.

— Кушайте!

Вооружившись ложками, окружили бочонок. Кто-то сказал, что килограмма 2 отпробовал Сашок. Действительно, углубление было изрядное. Ложки работают усиленно.

— Товарищ лейтенант! Откушайте!

На тарелке лежал аккуратный кусок повидла и кусочек сухаря.

— Спасибо!

Повидло оказалось вкусным. Ира от сухаря отказалась, ела вяло. Утолив голод и жажду, старший выделил дневального и смену. Дверь забаррикадировали. Все заснули на полу. Ира дремала на принесенных креслах. В печке перестало потрескивать. Тишина. Прошел час. Мне не спалось: почему после повидла все быстро уснули? Ответственность не давала покоя. Тихо перешагивая через спящих, подошла к Саше. Он спал спокойным сном, пульс нормальный. Успокоенная, быстро уснула сидя. Утром подъехали машины.

Получили сухой паек, сухари и тронулись в путь. Город Реден. Идет влажный снег, на всех ветках лежит пушистой ватой. Днем под лучами глазастого солнца снег тает. Кругом вода, грязь, а серые комочки воробьев носятся в воздухе, пищат наперебой, дерутся на ветках, купаются в лужах.

15 февраля 1945 года приехали в город Швец. Развернули отделение в больших домах. Раненых много. Доктор Этерия Георгиевна и я живем в малюсенькой комнатке на чердаке, с одним окном. Три стекла из шести заменены фанерой, два топчана и тумбочка. В отделении раненые не очень тяжелые, но работы много. Приезжал подполковник Фишман, обошел все отделения, остался доволен. Рабочий день окончился в 23.00. Жадан — санитар из легкораненых принес ужин, уже остывший, и горячий чай. Прихрамывая, пошел отдыхать. В затемненное бумагой окно тянет холодом. Горячий чай огнем бежит по рукам и ногам. Этерия Георгиевна встала, потянулась. Ее тень при свете гильзы закрыла окно. И в этот момент раздается выстрел. Со звоном посыпались стекла, ворвавшимся ветром задуло гильзу. Испуганно кинулась вперед, уронила стул, навалилась на капитана Воронину. «Этерия Георгиевна, вы живы, не ранены?» Значит, мимо. В дверь вбежал санитар Жадан. Ударил обо что-то скрипкой (он неплохо играл на ней в свободное время), которую держал в руках, и ее стоном совсем в темноте испугал меня. Закрыли окно одеялом, зажгли гильзу. Долго не могу уснуть, все ворочаются, пугаюсь каждого шороха.

А сегодня дежурю по части. Рано утром начальник штаба четко рапортует: «Дежурство сдал!» «Дежурство приняла!» Днем довольно тихо. Раненых поступает мало. Часть раненых отгружаю в спецгоспиталь. Вечер. Проверяем с санитаром затемнение окон. Темные контуры деревьев в квадратном дворе. Простучали шаги сестричек, бегущих в столовую. Все смолкло. Медленно обхожу двор, иногда подолгу стою у деревьев, слушая тишину и далекий шум войны. Шепотом читаю стихи Симонова, Пушкина и любимое «письмо маме», которое написала Лиля Жукова еще зимой под Острогожском. Оно и сейчас в памяти:

Тихо. Бой еле слышен. Время течет медленно. Вот и туман уже садится — шинель стала, как седая. Иду к столовой. Дверь открыта. Темно. Прислонилась к столбу, слушаю тишину. Шаги… Страшно! Молчу… «Дежурная?» «Так точно, товарищ офицер!» «Вы сегодня дежурная?» Пожимаю плечами: что можно ответить? «Я ждал! Вы не пришли! Пришел я к вам!» Крепкие руки сжали мои плечи, прижали к столбу. «Пустите же!» Резко присела и вывернулась из цепких рук. Громкие шаги, и в светлеющем проеме двери появился санитар Евгений Жадан. Я рванулась к нему, облегченно сказала: «Проходите, пожалуйста, товарищ офицер!» И посторонилась… Офицер уходит. Схватив Евгения за руку, никак не успокоюсь. Идем с прихрамывающим санитаром к калитке, смотрим в сереющую тишину. Вздрагиваю всем телом. Евгений оборачивается. «Вы дрожите?» «Сейчас пройдет! Это я струсила!» «Простите! Я видел, как офицер за вами следил и вошел в столовую». Я благодарна ему, слегка пожимаю его руку: «Спасибо!»

Скоро рассветет. Начнется день, полный забот. Куда теперь меня направят? В какое пекло?

Утром приехал генерал Радецкий и сразу с майором Шафраном пошел смотреть госпитальное отделение. Шофер Мухин Андрей рассказывал обступившим его бойцам и медсестрам смешные эпизоды из военной жизни. Я подошла, слушая.

— Едем мы, значит, дальше. Нащупали нас минометчики. Местность простреливается. Смотрю, спереди — ах! Земля в небо! Под колесами — яма, баранку — влево. Сзади — ах! Мина. Рванул вперед. Сзади — ах! Осколки вз, вз! Впереди — ах! Не успел сообразить, тряхнуло раза два — сидим прочно в воронке. Пробую мотор — в порядке. Генерал спокоен. До вечера два часа оставалось. Отсиделись до темноты…

Начались воспоминания, бойцы рассказывали наперебой. Позвала Галю и пошли в перевязочную. Ноги скользят по мокрой каменной мостовой.

Днями летят серые облака по небу, изредка выглянет солнце. 8 марта днем приехал командующий 65-й армией Павел Иванович Батов, генерал-полковник, в госпиталь. Капитан медслужбы Лерман и Котеленец Николай удачно оперировали. Недели через две генерал уехал вполне здоровым. Выполняли назначения Галя и Ира Скопецкая. Приезжал навестить командующего полковник Колодкин. Осмотрел госпиталь, хвалил за работу. Раненые не поступают, на нашем участке затишье. А еще в феврале встретила И.Гаплевского, главного редактора газеты «Знамя свободы». Как память осталась у меня подаренная наша красноармейская газета, поздравляющая с 27-й годовщиной Красной Армии и успешными боями под Бреслау. Просил писать в газету по адресу п/п 08732-Щ.