Чтение онлайн

— Ну, как, прочел? — спросил Герман.

Он имел в виду решение ученого совета. Я объяснил ему обстановку.

— Ничего другого от Хилдинга не дождешься, — буркнул он.

Потом появился Манфред Лундберг, который тоже читал гражданское право. Он участвовал в конкурсе и был наиболее вероятным претендентом на вакантную должность. Лундберг всегда одевался с иголочки, ходил в жилете и носил карманные часы на тонкой золотой цепочке. Здороваясь, он каждому пожал руку, возможно, бессознательно подчеркивая, что между нами уже есть определенная дистанция.

Усевшись за стол, Лундберг вынул бумажник и карандаш, достал маленькую записную книжечку и аккуратно записал в графу расходов стоимость кофе и бутерброда с сыром. Манфред Лундберг был не из тех, кто сорит деньгами. Обычно мы подтрунивали над его склонностью к бухгалтерии, отпустили несколько шуточек и на этот раз. Но Лундберг, как обычно, лишь снисходительно улыбнулся.

Марта помахала кому-то рукой. У стойки появился Йоста Петерсен. Казалось, ему не очень хочется садиться за наш стол. Петерсен по виду был типичным шведским крестьянином: крупный, неуклюжий, склонный к полноте, не любивший сидячей жизни. У него были белокурые волосы и румяные щеки, а лицо казалось добродушным и настороженным одновременно. Серо-голубая фланелевая куртка и бабочка вместо галстука заметно его выделяли. Остальные предпочитали строгие темные костюмы. Йоста Петерсен читал гражданское право в Лунде, а здесь, в Упсале, временно занимал вакантное место профессора. На эту должность мы и претендовали.

Вскоре у нас развязались языки. Пятый претендент казался моложе нас всех. Впрочем, мы с Эриком Бергреном были почти ровесники. Но он выглядел моложе своих лет, во-первых, из-за стройной спортивной фигуры, а во-вторых, из-за манеры одеваться, как студент. На нем была замшевая куртка с вечно расстегнутой молнией, светлая клетчатая рубашка и серый галстук. Он тоже был блондин, как и Петерсен, только немного потемнее. У него были резкие черты лица и водянисто-голубые глаза. Он знал об этом и никогда не смотрел в глаза собеседнику. Может быть, поэтому взгляд его постоянно блуждал и никак не мог остановиться на одной точке. И вид у него всегда был несколько удрученный.

Прошло не меньше получаса, пока явился Хилдинг Улин с перепечатанными под копирку мнениями членов ученого совета о наших работах. Каждый получил свой экземпляр. Мы тотчас же набросились на них и стали читать: Герман — страстно, Манфред — внимательно, Йоста — добродушно, Эрик — нерешительно, а я — холодея от волнения. Я даже не заметил, как Хилдинг уселся за наш стол. Мне не терпелось узнать, что за сюрприз имел в виду мой шеф. И вдруг я понял.

Оказывается, он поставил меня первым в списке кандидатов на профессорскую должность. Это было просто непостижимо. Впрочем, ведь я был его учеником и в своей работе как-никак использовал его методику. Два других члена ученого совета, Нурдин и Булиндер, поставили первым Манфреда, а вторым — Йосту. У Рамселиуса вторым был Манфред, а Йоста — третьим. Я шел третьим у Нурдина и четвертым у Булиндера, тогда как Эрик был третьим у Булиндера и четвертым у Нурдина. Германа все члены совета поставили на последнее место. Но, во всяком случае, он был признан вполне компетентным в своей области права.

Потом я пробежал отзывы членов ученого совета на конкурсные работы. Два моих труда о разделе недвижимого имущества и праве наследования получили в общем благосклонную оценку, если не считать замечаний Булиндера. Трактат Манфреда о комиссионном вознаграждении был назван «подлинно научным исследованием». Подавляющее большинство выводов, которые он сделал, были признаны вполне обоснованными. Книгу о компенсации за понесенные убытки, написанную Йостой, Нурдин и Булиндер назвали «чрезвычайно интересной», тогда как Рамселиус охарактеризовал ее как «весьма примечательную в связи с давно устаревшим методом анализа, примененным херром Петерсеном». Об Эрике было сказано, что в своей работе, посвященной проблеме тождества в гражданском праве, он нашел новый и важный подход, который может иметь немалое практическое значение. Следовательно, Эрика считали многообещающим молодым ученым. Что же касается Германа, который писал лишь о трудовом праве, то его можно было сбросить со счетов. Он был мне не опасен.

Читая этот своеобразный документ, Йоста Петерсен только чертыхался, явно в адрес Рамселиуса. Потом повернулся к Манфреду, чтобы пожаловаться на несправедливость. Но тот был занят разговором с Эриком, они даже пересели на другой конец стола. Пришлось Йосте довольствоваться Германом. Поскольку его выпады против Рамселиуса косвенно задевали и меня, мне пришлось встать на защиту шефа. Герман сидел, словно в рот воды набрал. Марта явно отчаянно скучала, от нечего делать рассматривая непрерывный поток входивших и выходивших людей. Хилдинг задумчиво попыхтел сигарой и вскоре исчез.

Неожиданно Марта засмеялась и толкнула меня локтем. Я обернулся. За спиной Манфреда и Эрика появился Юхан Рамселиус и, прищурившись, наблюдал за нами.

— Ну, как? — спросил он. — Мыслители довольны?

— Довольны? — возмутился Йоста. — Если вы не дадите место мне, я буду жаловаться!

— Это не поможет, — спокойно парировал Юхан.

— Почему? — удивился Йоста.

— Потому что в любом случае Манфред получит кафедру раньше вас. Вы хороший специалист, но в работе много недостатков. Нужна новая и современная методика. Прочтите мои «Основные подходы…».

— Прочел, — перебил Йоста. — И ничего революционного в них не нашел. — Он нервно пытался раскурить сигару.

— Внешность обманчива, — рассмеялся Юхан. — Вы не настолько проницательны, как я думал. И я был явно прав, когда поставил Манфреда вперед.

— Не уверен, что вы правильно оценили мою работу, — сухо буркнул Манфред, косясь на Рамселиуса.

— А мне кажется, я был весьма великодушен, — ухмыльнулся Юхан. — Разве я не отметил у вас дотошного внимания к деталям? А за решение кардинальных проблем вы просто не беретесь.

Манфред Лундберг машинально поправил очки в золотой оправе.

— Второстепенные проблемы тоже нужно решать.

— Разумеется, — кивнул Рамселиус. — Но утешьтесь: профессорская кафедра ваша! Уж я-то знаю наш милый факультет!

Как только Йоста понял, что кафедры мне не видать, настроение у него сразу поднялось. Мы перестали препираться и заключили мир. Юхан и чета Хофштедтер уже поднялись. Йоста забрал свой экземпляр решения ученого совета и ушел.

Прошло всего несколько минут, и я вспомнил, что пора ехать к декану нашего факультета Авроре фон Левензан. Я хотел обсудить с ней содержание лекции, которую мне предстояло прочитать. Она жила неподалеку от виллы на Норландсгатан, которую Йоста снимал у вдовы священника. Если Йоста еще не уехал, он подвезет меня на своей машине. Я быстро свернул бумаги и вскочил.

— До свидания, — сказал я Манфреду и Эрику.

— Всего доброго, — ответил Манфред.

Эрик кивнул, и взгляд его неуверенно скользнул из стороны в сторону. Я бросился в вестибюль, надел галоши, схватил шляпу и выбежал на улицу. Мне повезло: Йоста как раз заводил машину и охотно согласился меня подвезти.

Когда Манфред Лундберг вошел в аудиторию, ему оставалось жить не больше двадцати минут. А много ли успеешь сделать, если всего через двадцать минут тебе предстоит шагнуть в вечность? Впрочем, это зависит от обстоятельств. Немалую роль здесь играют темперамент и целеустремленность. Но самое главное — знать, что тебя ожидает. Манфред Лундберг не знал, мы — тоже. Поэтому последние двадцать минут жизни Манфреда Лундберга оказались весьма обычными и, я бы даже сказал, заурядными.

На юридическом факультете семинары проходили в большой светлой аудитории на втором этаже. Три высоких окна выходили на запад, на Эфре-Слотсгатан. Вдоль стен тянулись книжные полки, на них — старые парламентские акты и ежегодники «Нового юридического архива» в черных переплетах.

Столы стояли в три ряда по всей длине аудитории. Средний ряд был самый длинный, а два других — покороче. При необходимости там могли разместиться 70–80 студентов. Спинки стульев украшали резные дубовые и лавровые листья. Меж окон стояла черная доска. Руководитель семинара обычно сидел за длинным столом спиной к окну. Ему предназначался специальный стул, чуть побольше и поизящнее остальных. Однако Манфред Лундберг сел почему-то за стол у стены. Он вошел в аудиторию, когда часы показывали четверть второго. Лундберг был воплощением пунктуальности.