Чтение онлайн

— Жду тебя вечером, — гнул свое Хилдинг. — Где-нибудь около восьми.

— Вам не кажется, что мы уже достаточно повеселились? — спросил и направился к выходу.

— Если надумаешь, можешь прихватить свою валькирию, — предложил он.

Я не ответил и закрыл за собой дверь.

Стояло промозглое серое утро. Небо висело совсем низко, едва не касаясь верхушек деревьев. Ветер был северный, злой и сырой. Я обошел дом и пробрался к изгороди. Землю покрывал толстый снежный ковер, и скоро мои ботинки и галоши были полны снега. Сад занимал довольно обширную территорию. В левом углу, если встать лицом к дому, рос густой кустарник. Я подошел к изгороди позади кустарника. Ночью выпало совсем немного снега, и я сразу заметил чьи-то следы. Они начинались возле просвета в углу изгороди и шли к тому самому месту, где я увидел кого-то в свете автомобильных фар. Теперь не оставалось никаких сомнений: ночью здесь кто-то был.

Я сел в автобус. Он был битком набит свежевыбритыми, пахнущими мылом нормальными людьми, которые вчера легли, как только потухли экраны их телевизоров, а сегодня встали около восьми и плотно позавтракали. И все они казались свежими и отдохнувшими.

Из автобуса я вышел у Йернбругатан, перешел Эфре-Слотсгатан и повернул в Гропгрэнд. Потом поднялся по лестнице, открыл дверь и вошел в прихожую. К зеркалу была по-прежнему прикреплена записка, которую я оставил уходя. В ней было написано, что я выйду прогуляться и вернусь через час. Я скомкал записку и бросил ее в пепельницу на телефонном столике.

Ульрика все еще спала. Некоторое время я стоял и смотрел на нее. Тут она проснулась и увидела меня.

Она была в чудесном настроении и непременно хотела поцелуй, и она его получила. А потом захотела кое-чего еще, но больше ничего не получила. Она прижалась ко мне и стала ласкать, но я сказал, чтобы она встала и сварила кофе. Уж если мне не дали поспать, то пусть мне хотя бы дадут кофе. Напившись кофе, мы еще немного полежали, а потом приняли ванну, и я почувствовал, как ко мне снова возвращается тепло и жажда жизни. Но продолжалось это недолго. Когда я снова вошел в комнату, голая Ульрика занималась гимнастикой. При этом она распахнула настежь балконную дверь. Я бросился ее закрывать, осведомившись, не хочет ли она получить воспаление легких. Закрывая балконную дверь, я увидел старика в окне на противоположной стороне улицы. Этот мерзавец стоял и смотрел на Ульрику. Когда старик увидел меня и понял, что праздник кончился, он тут же нырнул за штору. Однако Ульрика нисколько не смутилась.

Я закурил и погрузился в чтение газеты.

Прочитав всю газету с начала до конца, я не стал от этого ни умнее, ни счастливее. Там писали о смерти Марты Хофштедтер и поместили ее фотографию, которая была так же мало похожа на живую Марту, как и ее мертвое лицо под умывальником. В газете упоминали и про меня. Там было написано, что мне двадцать четыре года, а не двадцать два, как на самом деле. Далее сообщалось, что расследование ведет комиссар Бюгден. Бюгден несколько туманно высказался насчет того, что они еще не напали пока на след, который позволил бы вести расследование в каком-нибудь определенном направлении, но они полны оптимизма, поскольку располагают важными вещественными доказательствами, найденными на месте преступления. Видимо, речь шла о галошах Манфреда Лундберга. В заключение Бюгден сказал, что у них есть весьма обоснованные подозрения, но говорить о чьем-либо аресте пока рано. А, в общем, все это было враньем от первого до последнего слова.

Потом я принялся за рубрику, посвященную проблемам культуры. Дискуссию об «открытом искусстве» воспринимать в такую рань было просто невозможно. Далее я просмотрел новости со всего света, новости театральные и новости спорта с отчетом о хоккейном Матче, а также радио- и телевизионные программы. На это ушло целых полчаса. Потом я встал и принес утреннюю почту — несколько бандеролей и журналов и еще открытку от мамы с каким-то пейзажем. Она отдыхала на Канарских островах и упивалась солнцем. Сияло солнце, синело небо, и даже в тени было немыслимо выше нуля. Маме жилось чудесно, и она спрашивала, как живется мне.

Я унес на кухню чашки, вымыл их и поставил в посудный шкаф. Потом вынес пустые бутылки и выбросил окурки из пепельницы. Покончив со всем этим, я выглянул в окно и убедился, что небо по-прежнему висит над самой землей и ничего не остается, как лечь спать. Уснул я почти моментально и проспал до самого вечера.

В субботу Харалд появился около шести вечера. У него был немного усталый вид, но садиться он не стал.

— Ну, как дела? — спросил я.

— Грех жаловаться. Кое-что мы уже знаем, кое-что нужно узнать.

— Что же вы знаете?

— Что в четверг вечером, в двадцать один тридцать, доцент Хофштедтер действительно сел в седьмой автобус и доехал до здания филологического факультета.

— Неужели водитель его запомнил?

— Нет, конечно, не запомнил, но он сказал нам, что в автобусе ехала одна девушка, его знакомая. Она обратила внимание на Хофштедтера и запомнила его.

— От площади до филологического факультета всего несколько минут езды, — сказал я. — А оттуда можно за несколько минут дойти до «Каролины». Так что алиби Германа еще не доказано.

Харалд кивнул.

— Я хочу дать тебе одно важное задание.

Я почувствовал себя польщенным и нетерпеливо смотрел на Харалда, пока он расстегивал свой большой портфель и доставал из него тонкую книжицу в невзрачном коричневом коленкоровом переплете. На ней стоял штамп королевской библиотеки — три короны.

— Прочти, — сказал он, протягивая мне книгу.

— И только? — разочарованно вздохнул я.

Я взглянул на титульный лист. Это был старый немецкий трактат «Учение о причинной связи в гражданском праве» доктора Эбенгарда Винцлера, изданный в Тюбингене в 1916 году.

— Ничего не понимаю…

— Тем более тебе надо вникнуть в содержание.

— Допустим, я как нибудь ее осилю, — сказал я, — но откуда я знаю, на что надо обратить внимание? Ты ожидаешь, что я сделаю потом какие-то выводы. Но тогда я должен знать хотя бы, в каком свете мне следует ее изучать.

— Ничего я не ожидаю, — буркнул Харалд. — Эта книга может стать одной из нитей, которая рано или поздно приведет нас к преступнику. Далеко не всегда эти нити ведут в одном направлении. Но, может быть, ты прав, и тебе надо иметь кое-какие предварительные данные. Она должна была стоять на одной из полок в библиотеке Манфреда Лундберга, но ее там не оказалось. Между тем он купил ее совсем недавно у одного немецкого букиниста.

— Но может быть, он сам дал ее кому-нибудь почитать? — предположил я.

— Вполне возможно, но фру Лундберг ничего об этом не знает.

— Ладно, — покорно согласился я. — Придется сегодня же вечером залезть в эти дебри.

— Только не сегодня, — попросил Харалд. — Думаю, что сегодня тебе будет полезнее принять приглашение Улина.

— Ни в ком случае, — возмутился я. — Со стороны Улина просто бестактно устраивать сегодня вечеринку. Ведь за одну неделю мы потеряли двух наших товарищей. Вечеринка будет не из веселых. Биргит категорически отказалась туда ехать. Она была у Эллен Бринкман, и та заявила, что ни она, ни Стана Рамселиус не примут приглашения.

— Но если ты не пойдешь, то и мне не удастся туда попасть, — усмехнулся Харалд. — А мне очень нужно побывать у Улина.

— Значит, мне придется принести себя в жертву правосудию, — вздохнул я.

Мы взяли такси и подъехали к вилле Улина ровно в восемь часов. Въезд Хилдинг привел в порядок, расчистил дорогу от ворот к дому и к гаражу. На лестнице встречал гостей сам хозяин. Он широко улыбался и сердечно приветствовал нас, но на нас не смотрел. Взгляд его был устремлен в сад. Потом он вдруг почувствовал, что мешает нам пройти, и попятился. Мы поднялись по лестнице и вошли в прихожую. Он взял вешалку, чтобы повесить пальто Харалда, и сбросил на пол две другие. Громко рассмеявшись, нагнулся и принялся их поднимать. Нам показалось, он уже немного выпил. В это время позвонили. Он уронил вешалку, которую держал в руках, и пошел открывать. На лестнице стоял Юхан Рамселиус. Хилдинг приветствовал его точно теми же словами, что и нас. Юхан усмехнулся и подошел к нам. А Хилдинг все еще стоял в дверях и смотрел в сад. Возможно, он кого-то ждал.