Чтение онлайн

Вскоре меланхолик обратился к отцу Сильвестру с покорной просьбой: позволить ему ночевать в городской гостинице с тем, чтобы никого не стеснять и не мешать работе аптеки. Он клятвенно обещал являться каждодневно для осмотра и выполнения должных назначений, обязательно посещать общую трапезу и мессы вместе со всеми и (тут Валентин слегка запнулся) в подобающем и приличном виде. Сильвестр выслушал его, кивнул и сказал, что находит предложение разумным и непременно передаст его аббату, но пока дом Трифиллий своей властью не разрешит или не запретит, все останется, как и было. Но вообще почему бы нет – глядишь, аббат и согласится. Валентин учтиво поклонился, расцвел фальшивой улыбкой и ушел.

– Ходит-то, как сор перед собой разгребает. Чисто алектор! – усмехнулся Сильвестр. И с его легкой руки беднягу-меланхолика иначе, чем братом Алектором, уже не звали. Валентин не обращал на это никакого внимания, но Мельхиор отлично видел, как побледнели его скулы от ярости и досады, когда Джон вполголоса кукарекнул в коридоре.

глава 13

Никто и подумать не мог, что с тех пор, как учтивый и безупречно-вежливый пришелец появился в аптеке, жизнь Джона превратилась в сущий ад. Куда бы он ни шел, когда бы ни обернулся, его преследовал умильный до приторности взгляд серых глаз. Валентин поджидал его в пустом коридоре, чтобы нежно проворковать «ах, мое прелестное дитя!» и исчезнуть раньше, чем Джон успевал опомниться. При старших он хранил холодное безразличие, но стоило Мельхиору или Сильвестру отойти, как серые глаза мучителя весело вспыхивали, и юноша посылал Джону воздушный поцелуй.

 * * *

Дождь со снегом сыпал вторые сутки, о каждодневной оздоровительной прогулке не стоило и думать, в кухне горел камин, и все равно тянуло сырым холодом. Мельхиор должен был вскоре вернуться с обхода больных и немощных, и Сильвестр, памятуя, что от праздности – пороки, от пороков - болезни, отправил обоих юнцов на кухню, перебирать гречку. Мешок попался сорный, не слишком-то тщательно отвеенный, а ломать зубы о камушки в похлебке – удовольствие не из лучших. Валентин встал, кротко поклонился и, приобняв Джона за плечи, как добрый старший брат, повел его в кухню. Чем дальше отходили они, тем глубже проскальзывали ледяные пальцы Валентина, нащупывая ключицы под рубахой и толкаясь по ним пальцами, как по тростниковой свирели. В кухне он внезапно отпустил мальчика, пододвинул к себе горку зерна и стал быстро и ловко выбирать чернушки и сор, забыв о присутствии Джона. Они работали довольно долго в похвальном молчании, миска наполовину наполнилась перебранной крупой, и тут в аптеку пришли посетители, кто-то раскашлялся, по полу зашаркали ноги, Сильвестр что-то горячо доказывал, очевидно, вспыхнул спор. Значит, это городской лекарь, опять спорят, уже давно не ради установления истины, но лишь из удовольствия поговорить двум ученым людям. Валентин рассеянно коснулся родинки над верхней губой, нехорошо улыбнулся и придвинулся к мальчишке.

– Да отвяжись ты, - чуть не плача шепотом воскликнул Джон. – Отвяжись, придурок! Я Сильвестру расскажу!

С обворожительной улыбкой Валентин ласково приобнял Джона, притиснул его к себе и промурлыкал, почти неслышно:

– Конечно, мой хороший, конечно, скажи. А знаешь, что потом будет?

Джон, задыхаясь от непонятной самому гадливости, мотнул головой.

– Я скажу тебе, цветочек мой. Да быть того не может, сделаю личико, глазки опущу, покраснею даже от негодования! Клевета это все, мой сладкий! А твои педели клистирные мне, конечно, не поверят, станут следить. И уследят, цветочек. Я сделаю над собой усилие и расцелую тебя прямо в твои худосочные губки, сучонок. Даже если меня потом вырвет, но они нас застукают. А будет мало – я на тебя налезу, птенчик. Ты это понял? А ты знаешь, зачем?

Потому что они будут разгневаны и предадут меня суду, цыпленочек. А по приговору меня, как доказанного мужеложца, побьют камнями. Впрочем, в нашем случае сожгут, я уж постараюсь. Так что давай, зайчик, торопись!

Звякнул входной колокольчик. Валентин насторожился и оттолкнул Джона, тот шарахнулся в сторону, задев миску с гречкой. Та крутнулась, грохнулась на пол и разбилась вдребезги. Гречневая крупа разлетелась по всей кухне. Валентин, прилежно вынимающий чернушки, камешки и веточки из кучки граненых зерен, поднял глаза и рассеянно улыбнулся Мельхиору. «Какой же растяпа этот ваш Иоанн. Но славный малыш. Надеюсь, ему не очень достанется?»

Джон чуть не плача, подбирал черепки с каменных плит. Валентин, подернув полы рясы, устроился рядом с ним на корточки и ссыпал в плошку собранную с пола гречку. Улучив минутку, он чуть слышно шепнул: «Ну, давай, зайчик, скажи им!» Джон с ненавистью взглянул на него и пошел за веником.

Сильвестр, заглянувший на шум, велел Джону смести остатки крупы в угол и самому отправляться туда же. Джон с яростью сдернул с гвоздя покаянные четки и мысленно пожелал Валентину поскорее сгореть и без его помощи.

Пять дней потом он, перепуганный и обозленный, ждал худшего и не раз подумывал с сожалением о тех временах, когда мог с легким сердцем позвать зверьков и пожаловаться им на сквернавца Алектора. Не раз и не два он ощущал их незримое присутствие где-то неподалеку, зверьки ждали его, шебуршились где-то во тьме, но ближе подходить не смели, и Джон угрюмо тосковал. Страх преследовал его даже во сне, редкая ночь обходилась без того, чтобы бледные худые пальцы Валентина не протягивались к его горлу, а вежливая улыбка не ощеривалась мелкими крысиными зубами. Сам Валентин, казалось, позабыл о своих угрозах, держался непринужденно, трапезничал, работал и молился вместе со всеми, пел во время мессы сильным высоким серебристым голосом, так что прихожане оборачивались в восхищении. Но порой редко-редко взгляд его задерживался на Джоне, тонкие губы искривлялись в поганенькую ухмылку, но так быстро, что Джон не мог бы поручиться, что ему это не привиделось. Валентин постоянно сосал ароматические лепешечки, чтоб изо рта приятно пахло. Его одежда была продушена сандаловым маслом. Джон возненавидел мяту, анис и сандал.

Оставалась тайная надежда, что все кончится само собой. Однажды, собравшись с духом, Джон спросил у Мельхиора, каково теперь состояние брата Алектора, не пошел ли он на поправку? Мельхиор объяснил Джону, что каждая болезнь процветает по-своему, и опытный врач определяет состояние больного по целому ряду примет. Больная печень являет себя через желтизну лица и белков глаз, сердце отзывается синим треугольником у носа и губ, а разлитие черной желчи, кроме странного поведения, мрачных мыслей и звона в ушах, читается в тусклых волосах, коже землистого оттенка и отсутствии жизни в очах, зеркалах души. Серые глаза Валентина отдавали непроницаемой, запечатанной тоской, казались оловянными, мертвыми, как у трупа или статуи. Джон вспомнил, как злорадно сверкали глаза Алектора в кухне, и содрогнулся. Как-то, не выдержав, он спросил у Мельхиора, правда ли, что если мужчина балует с мужчиной, как с женщиной, то их за это убивают на костре? Мельхиор удивился вопросу, но подтвердил: да, бывает, что и сжигают, если особенно злостный и нераскаявшийся, да еще, упаси Бог, насильник. На вопросы, откуда у него такие мысли, Джон уклончиво ответил, что де когда-то еще мальчики об этом говорили, и почему-то вспомнилось, на том дело и кончилось. Алектор не врал, вот что было хуже всего.

* * *

Несколько раз Сильвестр ездил по делам в обитель, однажды взял Джона с собой. Пока отец Трифиллий говорил с почтенным аптекарем, Джон, испросив позволения, помчался отыскивать старого друга-садовника, и неожиданно столкнулся с ним во дворе госпиталя. Отец Инна, казалось, сгорбился еще больше, шел, тяжело опираясь на палку, но бодр и язвителен был по-прежнему. То и дело он заходился мелким неудержимым кашлем, сплевывал в тряпицу и, морщась, отпивал из небольшой глиняной фляги с отваром. Говорил он с видимым трудом, в горле его что-то клохтало и булькало. Джон проводил старика до кельи, помог улечься на узкий топчан, больше похожий на лавку, а монастырский садовник, прежде чем уснуть, благословил мальчика, поцеловав его в рыжую макушку. «Да и славно, что ты, дружочек, при Сильвестре остался, видишь - все Бог премудро устроил. Я полежу чуток и пойду, надо розы укрывать, прозябнут иначе. А ты, мангельвурцер, когда будешь аптекарем, да заважничаешь, да начнешь свои декокты мутить, вспоминай, как мандрагору со мной копал!» - и отец Инна залился веселым, чуть шелестящим смехом.

«Хоть вы ему скажите, отец Сильвестр, - жаловался Иона, - ну упрямец, сил же нет никаких! Надо ему в госпиталь – кашляет, еле ходит, в чем душа держится! Так хоть бы отлежался толком, а чуть ему полегчает – опять бежит к розам своим!» Сильвестр выслушал Иону и самолично отправился к брату-садовнику. Вернувшись, он угрюмо помолчал и посоветовал брату инфирмарию оставить строптивого старика в покое – пусть тот поступает, как знает. От того недуга, что высасывает брата Инну, в саду лекарства нет, и в урочный час каждый сражается так, как ему легче. Флор ничего не понял, а Джон затосковал до слез.

Отец Инна отошел в декабре, под самое Рождество. В этот день в обители святого Фомы было явлено чудо.

глава 14

Дом Трифиллий накрепко запретил воспитаннику Валентину и думать о том, чтобы поселиться вне стен аптеки. Напротив, каждый шаг его должен был быть ведом и Сильвестру, и Мельхиору. Несколько помявшись, аббат доверил аптекарю недавнюю просьбу родных больного: они умоляли монахов не только прекратить излитие черной желчи у юноши, но и, по возможности, содействовать в исправлении его тайного порока. По излечении Валентину было бы желательно обрести достойное благоразумие, выбрать себе, наконец, жену или, вернее, согласиться с выбором старших и снять с себя и свой семьи позорное подозрение в склонности к содомии.