Сказания не лгут
Шрифт:
Удалось выявить только один аспект, связанный с сексуальным поведением, когда халыкская женщина считала себя обесчещенной. Связь, состоявшаяся без желания женщины, позорила её. Смыть с себя позор женщина могла только отомстив насильнику – сама, через друзей или родственников. В этом отношении очень показательно халыкское сказание о детстве биё Фарлан. Родившись от позорящего мать союза, девушка не удовлетворилась тем, что родственники матери, пытаясь отомстить, убили отца и братьев насильника. Она вступает в явно неравный бой с фрейсом Фритигерном и с гордостью везёт домой его отрубленную голову, из которой потом делает две чаши. В одной ставит подношения хранителям очага, из второй пьёт сама. И эта чаша для Фарлан является самым главным из её сокровищ…
Объяснение незнакомых слов и выражений.
Телёнок – иносказательное наименование новорожденного ребенка.
Козочку ту волк задрал - Ребёнок была девочка, и её вынесли в лес.
Крекский легион – около 2 тысяч воинов. Атанарих предполагает, что у Амшун может быть войско от 7 до 9 тысяч всадников.
Атер (крекск) – злой дух, бес.
Глава 7
1470 год от основания Мароны. Зубров хейм.
Новость, которую привёз Фритигерн в хейм, взбудоражила всех. Он, обычно такой сдержанный и степенный, сообщил её раньше, чем причалил лодку к берегу.
– У хаков – падёж! Слышите?! Па–дёж! У хаков падёж!– кричал он, как мальчишка. Изувеченное шрамом лицо было перекошено радостью и оттого выглядело свирепым и страшным. Дети, игравшие на берегу, сперва испугались, увидев одинокого гонца в лодке. Потом разобрали, что это дядя Фритигерн, и кричит он от радости, и сами завизжали и запрыгали, как дикие. А Галафред, подскакивая на бегу и пронзительно визжа, понёс новость в хейм.
– И–и–и! Падёж! У хаков – падёж!!!
– Уа–а–а–айи–и–и! – эхо подхватывало звонкий мальчишеский голосок, разносило благую весть по лесу. На вопли ребёнка из дома выскочила сначала мать его, Кунигунда, вдова Эвриха, потом другие женщины. Разобравшись, в чём дело, они тоже крик подняли. Рекаред заворчал, но был рад. Велел послать за Гелимером, что пахал на ближней деляне. А тот и сам крики услышал, бросил всё и, перехватив половчее копьё, кинулся к селению.
На берегу вокруг Фритигерна уже все топтались, обнимали, веселились. Гелимер, забыв о том, что он взрослый муж и отец, припустил вприпрыжку с откоса. Навстречу ему кинулся Галафред:
– Дядя, у хаков – падёж!
Тот охнул, бросил копьё, протиснулся, растолкав баб и ребятишек, к двоюродному брату. Фритигерн сгрёб его в объятия, затискал, затормошил:
– Братец! Не зря, не зря всё было!
– Не зря было всё… – отозвался Гелимер, обнимая воина. Потом отстранился, поискал глазами Берту. Та, стоя в толпе баб и детей, тоже смеялась и кричала вместе со всеми, запрокинув к небу мокрое от слёз лицо. Глаза у неё были слепые.
А потом вдруг рухнула на песок прибережья, и заголосила надрывно:
– Атанарих, муж мой! Велика была твоя удача! Но что делать мне? Оставил ты меня одну! Ушёл на ложе Аирбе! Ты не видишь, какую радость принёс людям! Не радуешься вместе с нами! Не знаешь, что у тебя родился сын, Атанарих! Не можешь обнять свою жену!
От надрывного воя все затихли. Потом Ульрика бросилась к Берте, обняла её, залопотала что–то утешающее. Берта закусила руку, чтобы замолкнуть. Потом справилась, извиняюще забормотала:
– Да что же это я? Не хотела… Простите… Я не хотела!
И бросилась от берега, зажимая рот. Гелимер виновато потупился, зачем–то пояснил:
– Впервые плачет, как привёз…
Или сам удивился крику Берты?
Когда он прибыл на похороны Атанариха, Берта поразила его своей твёрдостью. Стояла у костра, в белом вдовьем одеянии, осунувшаяся, суровая. Не рыдала, даже стона не проронила. Мужи плакали, а она – словно кремень. Многие тогда хвалили её. Хотя – потом уже, узнав, что Берта была в тягости, – Гелимер подумал: разумности тут меньше, чем кажется. Не стоило брюхатой жене на похороны ходить. Нет, пошла. (Впрочем, удача Атанариха велика, на всех её хватало. Отходила положенный срок, и разродилась благополучно, ребёночек здоровый и сама быстро поднялась.)
Но, едва они отчалили от хардусы, Берта сказала:
– Как бы не дитя – пошла бы за ним на костёр следом.
И, закрыв лицо руками, заплакала – горько, безутешно. Гелимер смолчал, хотя полагал, что идти за покойником – глупость несусветная. Оно понятно – то старый обычай. Для старухи, что не хочет быть роду в тягость – святое дело, она своё отжила. А молодой женщине с чего бы умирать?
Да и было бы по кому убиваться. Нет, разумеется, не ему, Гелимеру, говорить плохое про Атанариха Венделла. Если уж на то пошло, Венделл его своей головой выкупил, а потом и всех – за чужой народ на смерть пошёл. Добрый был – чего не отнять, того не отнять. Ради других себя не жалел.
Но пустой, словно цветок без завязи. Дальше сегодняшнего дня не глядел, и глядеть не хотел. Ладно хоть догадался напоследок жениться на своей Фридиберте. Всё честь по чести, даже пир сладили – накануне того дня, как его в жертву принесли. Дар ей вручил – украшений золотых, покупных тканей. Ещё ожерелье золотое, что ему подарил рих Нарвенны, золотой шлем, свой меч и прочее оружие – чтобы сыну отдала. Даже если бы без дара взял её в жёны – и то доброе дело сделал: лейхте из хардусы честь возвратил. Вдова героя – завидная невеста, кого угодно себе в мужья найдёт. Тем более, такая работница! Все в хардусе её хвалили – и мужи, и жёны. А она на костёр идти вздумала. Ну да пусть плачет! Известно: муж заплачет – и тому легче станет, что уж о жёнах говорить? Может, дурь выплачет.
Плыли долго, а Берта всё рыдала и рыдала. И на ночь пристали к берегу – всё не унялась! Слушая её, и Гелимер раздумался…
Сперва – зло. Замучала Берта его своим воем. Было бы по ком такой жене убиваться? Разве такой, как Атанарих, может быть хорошим мужем? Щедрым – да, любил разбрасывать то, что в руки пришло. Ласковым – разумеется, потому что добр был и скор на подмогу и жалость. Друзьям верен был. А к роду, к семье не привязан.
А потом – сам едва не разрыдался. Молодой он был, Атанарих Венделл. И такой добрый и весёлый парень. Жить бы да жить ему! Глядишь, с годами нажил бы ума, и, пожалуй, дельный бы из него муж получился. А теперь уже ничего не поправишь.
И Гелимер сам заплакал.
Берта подошла к нему, он обхватил её лапищами, и так, обнявшись, словно брат с сестрой, они плакали. Потом Гелимер попытался её утешить:
– Оставь, Фридиберта. Тебе теперь не о том Атанарихе думать надо, а о другом, что под сердцем носишь.
– Полагаешь, Атанарих будет? – попыталась улыбнуться она.
– Атанарих, как иначе?
А ведь о том, что Берта с начинкой, Гелимер узнал не от неё. От Гуннель–гюды.
– Берта, а Атанарих, когда Фритигерна за мной посылал, знал, что ты дитя ждёшь?