Сказка для сказочника
Шрифт:
– Дубинина, ты еще не спишь?
– Не сплю.
– Вот и не спи. В палате спать будешь.
– А когда меня в палату?
– Где-то через час. Ты как себя чувствуешь?
– Хорошо. Только знобит немного. Еще миска между ногами мешает. Ее можно убрать?
– Это не миска, а кювета для сбора крови. И убирать ее пока нельзя. Сейчас я посмотрю, сколько кровушки из тебя натекло…
Кисонька отвернул одеяло, и ногам сразу стало холодно. Меня всю затрясло.
– Что кровяной колбаски захотелось?
Спрашивать пришлось сквозь зубы, чтобы не прикусить язык.
– С чего ты взяла?
– А зачем вам кровушка?
Кисонька поправил одеяло, и наклонился к моему лицу.
– Дубинина, - интимно зашептал он. Ты иногда как скажешь… я, прям, не знаю, что ответить. Хорошо, что тебя Марина не слышала. Она девушка впечатлительная, в обморок может упасть.
– Интересно, эта "впечатлительная девушка" нашла лампочку или до сих пор ищет?
– Вот черт! Совсем забыл об этой лампочке! Ладно, увижу Маринку спрошу.
– Вы лучше сами найдите и вкрутите. Так оно надежнее будет.
– Дубинина, я что, похож на электрика?
– Ну, как хотите. Значит, ваш родзал "номер два" будет работать только в дневное время.
– Тоже мне, Касандра выискалась! фыркнул Кисонька, и тут его позвали:
– Юрий Андреевич, у нас все готово!
Я только раз глянула на дальний стол, и опять стала смотреть на сыночку. А он все не спал. Лежал себе молча, хмурил бровки и смотрел. Может, с ним что-то не так?
– Юрий Андреевич! громко, на весь родзал позвала я. Ради сыника стеснятся не стала. А у меня ребенок не спит! Это нормально?
– Нормально, Дубинина, нормально! Отозвался Кисонька, не оборачиваясь.
Он стоял справа от роженицы и что-то делал.
– Не спит, значит, не устал, - сказала Людмила Витальевна. Есть новорожденные, что первые пять-семь часов не спят. А есть такие, что засыпают уже через полчаса после рождения. Роды бывают разные, дети тоже. Не беспокойся, заснет.
Подходить ко мне она тоже не стала, прочитала свою лекцию, не сходя с рабочего места.
– Понятно, спасибо.
Будь вместо этой врачихи Сашка, он бы мне ответил намного короче. "ХЗ, сестренка, ХЗ". Если переводить на русский язык и без мата, то получилось бы: "Хто знает, сестренка, хто знает". Всех девушек Сашка делил на сестренок и подруг. "Сестренки" - это те, с кем он еще "нет", а "подруги" - с кем уже "да". Одна девчонка сказала, что Сашка это три "П" в одном флаконе простой, приятный и прикольный. И не красавец, и не богатый, но с ним было легко и уютно, как с плющевой игрушкой. "Подруги" его хвалили, а на "сестренок" он не обижался и их почему-то становилось все меньше на нашем курсе. Может, и я стала бы для Сашки "подругой", если бы не появился Темка. А то Мамирьяна совсем уже задолбала меня. "В наше время неприлично быть целкой в двадцать лет!" Так она говорила при каждой нашей встрече.
Если бы Кисанька был рядом, я бы рассказала ему про Сашку и про его смешное "ХЗ". Но отвлекать занятого человека…
Похоже, у той женщины все шло не так легко и просто, как у меня.
Смотреть-то я не смотрела, и подслушивать не собиралась, но не затыкать же уши, когда при мне говорят. Я старалась не слушать, но отдельные слова иногда улавливала:
– …как она?
– …потуга!
– …работаем!
– …как там?
– …скоро!
– …не приходит в сознание!
– …следить за давлением!
– …потуга!
– …работаем!
– …появилась головка!
– … рассекай!
– …тащи!
– …зажим!
– Ну, вот и все! выдохнул Кисанька.
Я не выдержала и опять посмотрела в ту сторону. Людмила Витальевна держала совсем маленького ребеночка. Ручки-ножки тоненькие, тельце темное, почти фиолетовое. И свисает так, будто в нем нет костей. Еще и пуповина торчит. На новорожденного котенка похож.
– Хорошая работа, девочки! Всем спасибо.
– Это его отец пусть вам спасибо говорит, - сказала Людмила Витальевна, взвешивая малыша. Что жену ему не разрезали. Я думала, что без кесарева не обойдется. Два сто. Маловато.
– Для недоношенного не так уж и мало - возразил Кисонька.
– А с чего вы взяли, что он недоношенный? Отец карту передал? спросила Галина.
– Я и без карты вижу. И ты увидишь, если подойдешь ближе и посмотришь.
– А на что смотреть-то?
Отходить от роженицы акушерка не стала, только головой повертела. Даже на меня зачем-то глянула.
– У ребенка пушок на тельце, - сообщила Людмила Витальевна, запеленывая малыша.
– А-а… тогда точно недоношенный. Бедняжка, - пожалела Галина. И сколько не доносили? Что отец говорит?
– Отец у нас иностранец. И говорит он очень плохо. Если бы я продолжал его расспрашивать, то сейчас на санпропускнике был бы.
– Так у нее и документов никаких нет?!
– ахнула Людмила Витальевна. Она и ребеночка на столе оставила, чтобы руками всплеснуть. И вы ее прямо с улицы сюда?!
– Документы у нее есть, но я их не видел. А на первом этаже я работать не люблю сами знаете, какие там условия. Или вы хотите, чтобы я иностранку рядом с бомжихой положил? Чтоб нас потом по судам затаскали? А вы еще про кесарево что-то говорите. Какое кесарево, зачем?
– Так она же без сознания!
– Людмила Витальевна, с каких это пор при родах нужны мозги? Дубинина! позвал Кисонька, подходя к столику, где лежал ребеночек. Тебе вот прямо сейчас мозги нужны?
А я-то думала, что обо мне уже забыли.
– Зачем? Мне что, интегральное уравнение решать надо?
– Вот видите, Людмила Витальевна, мозги нам не очень нужны. Тело и само знает, что надо делать.
– Юрий Андреевич! вскрикнула Галина. У нее давление падает! И кровотечение…
– Срочно в реанимацию!
Кисонька заторопился к своей иностранке. Я только и заметила, что кожа у нее, как молочный шоколад. Еще волосы заметила, длинные, каштановые. Крашеные, наверно. Или бывают негритянки с такими волосами?
Вбежала Марина, как всегда, тяжело дыша.
– Там этот… муж ее… ругается… хочет узнать… как закончились роды… вот!
– А кто ему сказал, что роды закончились?! Ты?
– Не знаю. Не я! Губы у Марины задрожали, и она начала всхлипывать. Он грозится, вы кричите…
– Ладно, успокойся. Отнесешь ребенка в инкубатор, поняла? Марина кивнула, продолжая всхлипывать.
– Людмила Витальевна, женщину в реанимацию. И побудьте с ней пока. Подготовьте все к переливанию. Если что, начинайте без меня.