Чтение онлайн

– Скорее!
– я на ходу поймал медсестру.
– Ему нужна срочная помощь!

– Господи!
– одного взгляда на Ухо было достаточно, чтобы закричать.
– Сейчас!
– и она бросилась за каталкой.

Сашка начал терять сознание.

Это несправедливо! Я стольких исцелил, стольких спас, а своему близкому человеку помочь не могу. Господи, как же я отвык от беспомощности!

– Саш, потерпи, - подбадривал я его.
– Тебя подлечат, и все будет отлично, - не знаю, может, я пытался больше подбодрить себя.

– Ты не виноват, - прохрипел он, пытаясь открыть заплывшие от побоев глаза, - я сам… полез… Понял, Ветер? Ты… не виноват…

И его увезли в операционную.

Не виноват… Виноват я был целиком и полностью. Это он умирает, а меня пытается успокоить! Нелепица.

Меня душили слезы.

Мне показалось, что операция продолжалась вечность. Хотя, может, так оно и было.

Посидев минут двадцать, уставившись в пространство, будучи не в силах поймать ни одну проползающую в мозгу мысль, я, наконец, начал соображать элементарные вещи. Я нашел внизу телефон и позвонил Сашкиной матери. Его семья должна быть здесь.

А потом, сам не знаю почему, я позвонил Писаревой. Рука просто сама набрала номер. Она была мне нужна. Единственная девушка во Вселенной, которая была по-настоящему мне нужна.

– Да?
– раздался в трубке ее взволнованный голос.

– Это я.

– Ты его нашел?!

– Он в больнице, - слова давались тяжело. В горле пересохло.
– Это черные маги, они…

– В больнице?
– растерялась Лена.
– Почему ты его не вылечил?

– Не… не могу, - мне удалось выговорить только со второй попытки.
– Я ни черта не могу…

– В какой вы больнице?

– В краевой.

Я повесил трубку, пошел и плюхнулся на лавку. Рубин на моей руке пылал: меня вызывал Захар. Но я не собирался ему отвечать.

Я пробовал молиться. Но, увы, я не знал ни одной молитвы; я все собирался, да так и не покрестился, а некрещеных, говорят, Бог не слышит. Да что же это? Полная голова бесполезных заклинаний и ни одной молитвы…

Неужели Бог меня не слышал? Если он есть, он должен услышать, я был в этом уверен.

"Господи, если ты есть, помоги ему. Он же еще ничего не видел в жизни. Господи, не дай ему умереть. Это несправедливо".

Где-то через полчаса после моего звонка примчались Сашкины родители.

– Что с ним?
– казалось, Сашкин отец готов разорвать меня на части.

А что я мог сказать? "Простите, ваш сын на границе между жизнью и смерти из-за черных магов"? Да нет, по сути, не из-за черных магов. Из-за меня. Из-за меня одного.

Но, в любом случае, правду сказать я не мог.

Мозги отказывались работать, но я был вынужден состряпать наиболее правдоподобную ложь.

– Я пошел в Покровский парк и увидел его за скамьей. Его кто-то избил.

– Насколько сильно?
– голос его матери дрожал, и я почувствовал себя полным ничтожеством.

– Очень, - коротко ответил я.
– Операция длится уже час. Все зависит от нее.

Меня больше не донимали, а может, донимали, но я не слышал. Кольцо на руке погасло. Очевидно, Захар понял, что мне не до него.

А операция все не заканчивалась…

"Пусть она длится долго, - думал я, - очень долго, только пусть она будет успешной".

Примчалась Писарева, а я даже не поднял головы. Мне не хотелось смотреть людям в глаза. Вот Сашка выпишется, я тогда не просто на всех глядеть буду, я их расцелую.

Наверное, вид у меня был соответствующий, потому что Лена не произнесла ни слова, а просто села рядом и взяла за руку.

И мне еще оказывается поддержка! Мне - виновнику всего!

– Он выкарабкается, - прошептала Лена.

– Пусть только попробует не выкарабкаться.

– Все так страшно?

Я крепче сжал ее руку.

– Ужасно.

Больше мы не произнесли ни слова. Мимо сновали врачи, медсестры, пациенты, по коридору вышагивал Сашкин отец… Больных проходило море. Но я не шелохнулся, не вылечил ни одного, даже не знаю почему, просто в тот момент на благородства меня не тянуло.

Наконец операция завершилась. Все вскочили, когда хирург вышел из операционной. Все в это мгновение молились, ждали обнадеживающих новостей, а я… Не знаю как, но едва доктор вышел в коридор, я сразу понял, что это конец.

– Мне очень жаль, - произнес врач, на его лбу блестели капельки пота.
– Мне очень жаль, - повторил он, - но мы ничего не смогли сделать. Все внутренности всмятку…

Сашкина мать зарыдала в голос, отец мертвенно побледнел, Ленка зажала рот ладошкой, видимо, боясь в ужасе закричать. Я стоял посреди коридора, и мне казалось, что небо рухнуло мне на голову.

Он умер… Умер! И все из-за меня! Он пытался разузнать обо мне! "Магия - это смерть". Будь проклят тот час, когда я не послушал волшебницу Воды. Водуница знала, о чем говорила. Она сама потеряла дорогих людей и предупреждала меня. Но я - наивный!
– думал, что меня это не коснется. Сопляк, щенок - верно, это все про меня, только для такой сволочи, как я, это слишком уж ласково. Впрочем, я даже не заслуживаю ругательств, я заслуживаю смерти. Все из-за меня. Это я допустил… Это я убил своего лучшего друга. Это я его уничтожил…

Я бережно отстранил Ленкину руку. Меня переполняла буря эмоций, не хватало еще, чтобы мой ветер разнес больницу в щепки.

– Ты куда?
– испугалась она, поняв, что я собираюсь уходить.

– К черту, - я говорил шепотом, мне почему-то казалось, что громким голосом мы потревожим умершего.

– Денис, ты что?!
– она попыталась схватить меня за рукав и удержать, но я резко отступил на шаг.

Нет, щемящая пустота появляется в сердце и без всяких заклинаний. Она берется из ниоткуда и жрет тебя изнутри.

"Магия - это смерть".

Я быстро пошел по коридору, пока Лена не успела меня догнать, завернул за угол и произнес заклинание Короткого пути.

Облачная… Я раскинул руки, выпуская ветер. Здесь он мог бушевать, сколько хотел, здесь начинался мой дар, дар, не принесший ничего, кроме боли.

"Магий - это смерть"!

Я так и стоял на вершине, раскинув руки. Ветер трепал мою одежду и волосы, а по моим щекам катились горячие, обжигающие слезы.

Я не плакал с самого детства. С тех пор, как погибли родители, я не плакал. Но тогда я был слишком мал. Тринадцать лет прошло, и я забыл, каково это - боль утраты. Дедушка умер пять лет назад, но я его никогда не знал, по сути, он был мне чужим человеком. Эта смерть была первой моей потерей в сознательном возрасте. И, господи, как же тяжела оказалась эта потеря! Ну почему же Бог не помог? Ведь он один мог помочь. Один. Только он.