Чтение онлайн

— Вот она, твоя любовь! — воскликнул он. — Муж избежал вечной гибели, на которую не убоялся пойти ради тебя, а тебе не до развлечений! И это преданная жена!

И в ярости он снова ушел из дому и целый день бродил по улицам. Он встретил друзей и пил с ними. Они наняли экипаж, поехали за город и там снова пили. И все время Кеаве было не по себе, потому что он развлекался в то время, как жена его грустила, и потому что в глубине души он сознавал её правоту, и сознание это заставляло его пить еще больше.

С ним бражничал один хаоле — старый негодяй, в прошлом боцман на китобойном судне, дезертир, золотоискатель, каторжник. У него было подлое сердце и грязный язык, он любил пить и спаивать других, и он подливал Кеаве еще и еще. Скоро ни у кого не осталось больше денег.

— Эй ты, — обратился тогда боцман к Кеаве, — ты всегда хвастал своим богатством. У тебя есть какая-то дурацкая бутылка или еще что-то в этом роде.

— Да, — ответил Кеаве, — я богат. Я пойду домой и возьму денег у жены, она держит их у себя.

— Глупо, приятель, — заметил боцман. — Никогда не доверяй деньги бабе. Женщины изменчивы, как вода. За ними надо смотреть в оба!

Кеаве был одурманен вином, и слова боцмана застряли у него в уме.

«Я пожалуй, не удивился бы, если б она мне изменяла, — подумал Кеаве. — Почему бы иначе ей так загрустить, когда я спасся от злой участи? Но я покажу ей, что я не из тех, кого можно водить за нос! Я поймаю её на месте преступления!»

И вот, когда они вернулись в город, Кеаве попросил боцмана подождать на углу возле старой тюрьмы, а сам пошел к своему дому. Уже настала ночь, в одном из окон горел свет, но не было слышно ни звука. Кеаве крадучись обошел дом, бесшумно открыл заднюю дверь и заглянул внутрь.

На полу сидела Кокуа, а перед ней в свете лампы мерцала молочно-белая пузатая бутылка с длинным горлышком; глядя на нее, Кокуа ломала в отчаянии руки.

Долго стоял Кеаве у порога. Сперва от удивления он потерял всякую способность рассуждать здраво, а потом его охватил страх, что сделка почему-то не вышла и бутылка вернулась к нему, как это было в Сан-Франциско; у него подкосились ноги, и винные пары развеялись, как утренний туман над рекой. Но затем ему пришла на ум другая мысль, страшная мысль, от которой у него запылали щеки.

«Я должен в этом убедиться», — подумал он.

Он закрыл дверь и снова тихонько обогнул дом, а потом, громко топая, направился к парадному входу, будто бы только что вернулся. Но представьте, когда он вошел в комнату, бутылки уже не было на прежнем месте, а Кокуа сидела в кресле и, увидев его, вскочила, словно он разбудил её.

— Я весь день пил и веселился, — сказал Кеаве. — Я провел время с добрыми друзьями и сейчас пришел только затем, чтобы взять денег и снова бражничать с ними!

И речь его, и лицо были суровы, как приговор, но Кокуа в своем глубоком горе этого не замечала.

— Ты правильно делаешь, пользуясь тем, что тебе принадлежит, супруг мой! — сказала Кокуа, и голос её задрожал.

— О, я всегда и во всем поступаю правильно, — ответил Кеаве и, подойдя к сундуку, взял оттуда деньги. Но при этом он посмотрел в уголок, где они обычно держали бутылку, и не увидел её там.

И тут сундук заколыхался, как морская волна, и комната завертелась, как кольцо дыма, ибо Кеаве понял, что теперь он погиб, что выхода больше нет. «Случилось то, чего я боялся, — подумал Кеаве. — Она сама купила бутылку».

Немного придя в себя, он выпрямился; но пот струился у него по лицу, частый, как дождь, и холодный, как колодезная вода.

— Кокуа, — сказал он, — я говорил сегодня с тобой так, как говорить не подобает. Сейчас я снова пойду пировать с веселыми друзьями, — тут он тихо рассмеялся, — и вино покажется мне слаще, если ты простишь меня.

Она охватила его колени, она целовала его колени, и слезы катились у нее из глаз.

— Ах, — воскликнула она, — мне ничего не надо, кроме доброго слова!

— Никогда не будем больше думать друг о друге дурно, — сказал Кеаве и вышел из дома.

Так вот, Кеаве взял из сундука только несколько сантимов — из тех, которыми они запаслись, когда приехали на Таити. Он, разумеется, и не собирался возвращаться к своим приятелям. Его жена отдала за него свою душу, теперь он должен выкупить её ценой своей души, — больше он ни о чем не думал.

На углу возле старой тюрьмы его все еще ждал боцман.

— Бутылка у жены, — сказал Кеаве, — и, если ты не поможешь мне её взять, не будет сегодня ни денег, ни вина.

— Неужто ты всерьез говоришь об этой бутылке?! — вскричал боцман.

— Здесь под фонарем светло, — сказал Кеаве, — взгляни, разве похоже, что я шучу?

— Да нет, — согласился боцман, — ты мрачен, как привидение.

— Так слушай же, — сказал Кеаве. — Вот два сантима: пойди к моей жене и предложи их ей за бутылку; она тут же отдаст её тебе, можешь не сомневаться! Принеси бутылку сюда, и я куплю её у тебя за один сантим, ибо продать бутылку можно только себе в убыток. Но ни словом не обмолвись ей о том, что послал тебя я!

— А ты не собираешься одурачить меня, приятель? — спросил боцман.

— Хотя бы и так, тебе это ничем не грозит, — возразил Кеаве.

— И то верно, приятель, — сказал боцман.

— А если ты мне не веришь, — добавил Кеаве, — можешь убедиться сам. Как только выйдешь на улицу, пожелай, чтобы у тебя был полный карман денег, или пинту лучшего рома — словом, все, что душе угодно, и тогда увидишь, чего стоит эта бутылка.

— Хорошо, канака. Я попробую, но если ты надо мной потешаешься, я тоже потешусь над тобой — палкой!

И вот боцман отправился по улице к дому Кеаве, а тот стоял и ждал. Он стоял почти на том же месте, где в предыдущую ночь Кокуа ждала старика, но Кеаве был более тверд. Он ни на миг не поколебался в своем решении, и только сердце его сжималось от отчаяния.

Кеаве казалось, что он ждет уже целую вечность. Наконец он услышал чье-то пение в темноте — то пел боцман, но удивительно: у него был совсем пьяный голос.

Вскоре и сам боцман возник в круге света от фонаря. Он пошатывался и спотыкался. Волшебная бутылка была спрятана во внутреннем кармане, в руке он держал обыкновенную бутылку и, подходя к Кеаве, поднес её ко рту и отпил несколько глотков.