Чтение онлайн

– Эх, когда же мы людьми будем?
– спросил горько Михаил Иванович и потоптыжил на двор до ветру.

На берёзе сидел дятел в полосатовых штанах и шапочке красной в горошек. Не долбилось с утра.

– Мигрень у меня!
– радостно сообщил с берёзы дятел мишутке.

– Куда-куда?
– не понял мишутка.

– Голова значит болит, - объяснил по-понятному дятел в штанах в полоску. И мишутка усомнился в его реальности - полосатые штаны не полагались.

– Дятел, ты настоящий?
– спросил у дятла мишутка.

– Это ты настоящий дятел, - обиделся дятел, который видимо всё-таки был настоящим.
– А я дятел - больной…

В его голосе слышались неподдельные нотки печали и мишутка поверил грустно-полосатой реальности. «А как же ему долбить, бедолаге, если основной рабочий инструмент захворал?» - подумал мишутка.

– Дятел, хочешь я эту берёзу тебе сломаю и на части разберу? Червяков своих поищешь, - предложил мишутка.

– Спасибо, друг-мишанька, не лезет мне ничего. Одна сплошная тошнота и стыд. Достукался, наверное, теперь сотрясение мозга… А долбись оно всё!
– в сердцах даже слегка подпрыгнул на берёзовой веточке крошечный дятел и тут же сник словно его и вовсе не было. Мишутка присел спиной к берёзе и берёзка похилилась слегка. Похилился разумением своим и мишутка: бабочки теперь летали наискось, листья с деревьев падали наискось, облаков в небе совсем не было, как не было и самого неба и совсем уже наискось вышел из избушки чёрный от своей «волшебной» трубки ворона до двору. Ворона долго, внимательно и черно изучал маловидящим взглядом строение окружающего мира без облаков, неба и осмысленности. Потом словно упомнив что-то важное обратился патетически, но с всё тем же непроясняемым взглядом к сидящему мишутке:

– Друг! Где находится пункт приёма макулатуры?

«Друг…», усмехнулся горько про себя мишутка: ворона явно его не узнавал.

– Не знаю, ворона, у меня нет макулатуры, - сказал мишутка.

– Жаль, - понял внезапно ворона.
– Очень хотелось обмакулатуриться…

Но и необмакулатуренный ворона был уже настолько хорош, что едва не спутал себя с ведёрком, когда закидывал ведёрко в колодец - воды попить. Мишутка насилу вынул его барахтающегося о край колодезного сруба, достал с колодца ведёрко студёной воды и опрокинул на ворону для хоть малейшей отыскания чувственности в надымившемся вороне. В результате ворона сидел мокрый, взъерошенный, с как всегда опущенными до низу крыльями. Вода стекала по нём и казалось, что из него слезами вытекают глаза.

– Ворона, почему ты никогда не летал? Ведь ты же птица?
– неизвестно у кого ещё спросил мишутка, поскольку на быстрое возвращение сознания к вороне не рассчитывал.

– Птица?
– удивлённо переспросил ворона и немедленно прикололся: Птица! Птица? Птица… птица… птица… птица…

– Та ещё птица!!!

Мишутка обернулся - кто сказал. С потревоженной берёзки на мохнатые лапы упал к нему сонный дятел. Поурчал, потыкался носом во сне в мишутку и крепче заснул. Мишутка мохнато оглядывался с дятлом на руках и всё равно не мог понять - кто сказал. Когда он решил оптимистично, что это приходит уже пора слуховых галлюцинаций, из-за куста лесной смородины вышел лис, неторопливо наглатывавшийся ягодами.

– Привет, лис!
– облегчённо вздохнул мишутка.

– Привет, косолапый, - поздоровался лис.
– Давно это ворона так наклевался?

– Не знаю, - сказал мишутка и предложил: - Лис, а лис, отобрать бы у него его пыхтелку, а?

– Отобрать не сложно, мишань, - согласился лис.
– Только он мухоморы жрать начнёт. Завернётся совсем и будет жалко его.

– Это да… - грустно вздохнул мишутка и крепче прижал к себе дятла.
– Лис, а вороны летают?
– спросил мишутка.

– Летают, миш, ещё как летают, - ответил лис.
– Хоть по нашему этого и не скажешь.

Лис оторвался от куста лесной смородины и внимательно посмотрел на бесчувственно-мокрого сидящего ворону, который клал клювом поклоны направо и налево и восторженно бормотал: птица… птица… птица…

В тот день душно было очень и с самого утра. В тот день косого вынули из петли. И лис проглотил свои шуточки про душистое мыло. Косой вешался на простом. Хозяйственном. Его еле откачали всем скопом и непрямым массажем сердца и отправили в лесное отделение дома для неуравновешенных с травмой шеи и шейных позвонков.

– Чего он? Чего он? Чего он?
– бился в истерике целый день брат-сурок и ходил по избушке заложив лапы за спину.

– Не мельтеши… - просил посерьёзневший лис, крутясь сам клубком беспокойным в зайцевом углу.

– …чего?… он… - и никак не мог выйти из своего пожизненного сумеречного прикола ворона.

В тот вечер из-под раскладушки не вылезли: мышка-тихошка, кошка-картошка и маленький хомячок с всегда открытым от думанья ртом. Сначала этого никто не заметил. Но потом все почувствовали что-то неладное и когда поняли, что даже из-под раскладушки теперь никому не хочется выходить, то стало до того тоскливо, что Михал Иваныч окончательно не выдержал, сгромоздился со своей раскладушки и пошёл в наступающий тёмный лес. Колобок забрался в горшок, в котором когда-то бывала и сметана и принципиально ничего не говорил.

– Чего он!!!
– последней каплей отчаяния всех спросил брат-сурок и отвернулся от всех и залез от всех под раскладушку и стал сидеть с ними, чтоб и его не видел никто.

В тёплом воздухе надвигающихся сумерек стали появляться первые тёмные со всех сторон углы. Они постепенно росли и становились всё непрогдядней и непрогляднее. Все знали их хорошо. К ночи тёмные углы стянут собой всё вокруг, сольются в непреодолимые тяжёлые чёрные цепи и окончательно задушат весь мир. Это назовётся у них сон. Но сон это когда цветно и радостно, а тут все будут стонать под видом глубокого дыхания и самые маленькие будут не выдерживать и тихонько скрипеть во сне маленькими бедными зубами. Весь лес не выдерживал тяжести появлявшихся на закате углов и замолкал в душном приступе ужаса, а стягивающие дыхание оковы становились всё безжалостней и прочнее.

Колобок неудачно повернулся в своем экс-сметанном горшке и упал с высокой полки. И горшок разбился и колобок по привычке прыгал по полу, как заведённый резиновый мячик, но не засмеялся никто. Ворона бормотал что-то обыденное и не совсем, себе под нос. И до него больше никому не было дела. Все сжались в тёплые дрожащие от глубокого где-то совсем далеко страха внутри и не пытались в себе шевелиться. Лис так и не умостился в зайцевом уголке как удобней и застыл полуклубком в какой-то неестественно-неправильной позе, не приносившей отдыха и тепла ни ему, ни взглядам его окружавших. Колобок покарабкался наверх совсем, а мишутка бродил и бродил и бродил по утихше тоскующему лесу. Он не видел уже почти ничего, не совсем потому что темнело даже, он просто больше ничего видеть не хотел и не мог. И ему давно уже было темно, хоть в лесу ещё и не очень стемнело…

Заяц в больнице для неуравновешенных очнулся этим вечером скоро совсем, не думая совершенно о том, что является тяжелораненым. Он посмотрел на серый собирающийся потемнеть над ним потолок и выверенно оценил своё неуравновешенное положение. И решил его уравновесить. Не долго думая и совсем не откладывая. На незнакомой местности сориентироваться приходилось не сразу и где здесь возможно бесшумно добыть хоть плохонький, но надёжный какой-нибудь ремешок, леску или на крайний случай лезвие, предстояло выяснить с весьма вероятными осложнениями в лице предстоявших санитаров нянечек и вообще. К тому же подозрительно подрагивали края простыни от зайца совершенно независимо и отказывалась служить на поворотах шея заодно с правым ухом. Но решение было принято и нешуточное. Цель была как никогда больше ясна. Требовалось только обязательно до утра найти. Средства. Обязательно. Найти. И поэтому заяц всего на мгновение задумался и уже через мгновение превратился и стал первоклассным, на невыясненной местности, отлично когда-то учившимся, во что бы то ни стало - разведчиком.

Стемнело окончательно и как-то сразу каждому понятно - бесповоротно. Музыки не было больше слышно. Музыки не было больше. Здесь с удовольствием был бы снег, но снега тоже не было. Было темно. И всё.

Первый на свете космонавт ступил на отчаявшуюся жить планету и понял, что это лес. Ночной. Ночной лес на всей всей всей планете. «Где-то же должно быть солнце», подумал первый на свете космонавт и ошибся: солнца здесь не было. «Интересно», подумал тогда первый на свете космонавт, хотя конечно ничего интересного в этом не было. И тогда он обиделся за маленькую совсем безсолнечную планету. Он чихнул от обиды и покопался в глубоком запазух-кармане, добывая там огневушку. Огневушка-поскакушка добылась не сразу, а на всякий случай укусила его за палец, потому что было темно и не видно ничего совсем-совсем. «Ишь ты! Колется…», подумал с усмешкой он, «ага, здесь как раз такая и нужна». Он достал огневушку-поскакушку себе на ладонь и она запрыгала, как заведённый жук-жучок.