Сказки детского Леса
Шрифт:
– Здесь птица-жар живёт среди красоты неописуемой. Надёжно хранят её чары Кащея-отца. Кащей бессмертен и она дочь его единственная. Пуще жизни бережёт он её. За неё всё отдаст в откуп. Осторожен будь, Иван, Кащею подчинена сама смерть.
Старец замолчал, но видел уже путь Иван-царевич, поклонился низко, поблагодарил и уже отвязывает коня за порогом.
– Да не позабудь, Иван, как только не станет у Кащея Жар-птицы – умрёт он, - с порога старец добавил негромко.
Негромко добавил, да чуть не подкосил ноги богатырские. Застыл на месте царевич-Иван, обернулся, и боль страшного вопроса отразилась в глазах его.
– Как же быть?… Ведь не за смертью иду Кащеевой я…
– Тебе знать, Иван, - сказал старец седой, как день, и пропал. Не было больше ни избушки, ни старца. Ночь уходила потихоньку из неба, светлея и превращаясь в новое утро.
Поехал дальше Иван-царевич, держа в уме дорогу, указанную старцем. Долго ли коротко ли, а уже близки владения Кащея.
Серый Волк как из-под земли вырос. «Остановись, Иван-царевич, нет тебе пути за меня». Страшен Серый Волк коню вороному, стал конь, как вкопанный. Вторая погибель скалит зубы.
– Нет тебе жизни, Иван-царевич, голод свирепый потому как пришёл в волчье логово, - говорил голосом человечьим Серый Волк Иван-царевичу. – Я съем тебя и волчатам съесть дам.
– Нет, Серый Волк, - отвечал Иван-царевич, - ты съешь, да волчата тебе не простят. Васятка умер. Он умел играть с волчатами в прятки. Я за Жар-птицей ему умершему иду. Не торопи, последнюю радость Васятке добуду, а там уже приходи за мной, я не в обиде.
Серый Волк брюхо, обвисшее в голоде, подобрал и лёг, тихо тоскуя, в стороне от пути Ивана-царевича.
И ступил Иван-царевич во владения бессмертного Кащея.
Тяжёлым страхом обняло вокруг Ивана-царевича. От страха стонали, кричали и плакали деревья, переламывались у корня и падали позади костями чёрными. От страха звери стали чудовищами. От страха небо покрылось тучами. Всё вокруг дрожало и билось. Но не было страху места в сердце царевича-Ивана переполненном болью. Среди грома и стона скакал Иван-царевич на верном коне.
И стихло всё разом. И ещё ужасней была эта тишина полного мрака и отчаяния. И скакал сквозь мрак и тишину Иван-царевич на верном коне.
– Ну вот и приехал ты, громом небесным разрезало тишину. И не стало рядом верного коня, не стало дороги, не стало ничего, что было.
Стоял Иван-царевич один. Стоял уже в чёрно-золотых чертогах Кащея-бессмертного. Обширна зала, но давит темь из углов. И нет никого, но что-то живёт в темноте. Бесчисленны факелы огня, но не унять огню мрака. Костёр ярок перед троном, но и он не может высветить черты лица Кащея-бессмертного.
– Ну вот и приехал ты, - негромко, но даже в тёмных углах отдалось, сказал Кащей-бессмертный. – Я знаю всё и Она знает. Она ждёт тебя. Осторожней вези, никто не должен увидеть Её, кроме…
– Кащей, ты умрёшь, как только уеду я, - сказал Иван-царевич, голосом уходя в поднебесье чёрных сводов золотых чертогов.
– Я знаю это, Иван. – устало ответил Кащей. – Я знаю больше. Ты умрёшь следом за мной. Я знаю больше. Ты не пожалеешь, что умрёшь. Счастливого тебе пути. Иди. Она ждёт тебя.
Не стало, как и не было, чёрно-золотых чертогов. Красота вошла в мир. Под ногами Ивана-царевича росла зелёная весенняя трава, вокруг жили прекрасные растения и звери, а над головой улыбалось солнцем радости бездонно-голубое небо. Солнцем с неба спустилась Жар-птица и, слова не говоря, спряталась в горячем сердце Ивана-царевича
Спешил в обратный путь царевич-Иван. Выходил за ворота чудесного сада. Садился на верного вороного коня, что ждал его. И говорила ему из сердца Жар-птица о пути верном.
Тяжёл путь обратно. Всадник утомился и устал его верный конь, на исходе силы. Но недремно сердце, прокладывающее путь. Сердце умеет останавливаться только в конце всего. Ведёт сердце, не давая приклонить голову, не давая сомкнуть глаз.
Бьётся в сердце Жар-птица, близок уже конец пути.
– А ведь могу я большее, чем хочешь ты, - говорит Жар-птица из сердца Ивану-царевичу.
– Что же можешь ты, птица волшебная? – спросил тогда царевич-Иван.
– Во власти моей, - отвечала Жар-птица, - последнее желание человеческое. Желание любое, да последнее, за ним смерть. Тебе бы сгодилось. Подумай об этом, Иван.
Задумался Иван-царевич, потом остановил коня своего верного, коня вороного, спешился, выпустил Жар-птицу из сердца своего и говорит:
– Вот что надумал я. Лететь тебе, волшебная птица, на могилку к Васятке. Лети и вызови его в живой мир. Не мечтал я о том, но радость великую подарила ты мне. Живи в сердце Васяткином, а я Кащея догонять отправлюсь. Одной крови мы с ним.
– Быть твоим словам исполненным, - отвечала Жар-птица и улетела, унося в Васяткино сердце бессмертную память об отце Кащее и Иване-царевиче.
Иван-царевич погладил верного своего друга вороного коня и ушёл спокойный умирать в чистое поле. С восходом лучей по-детски розового красивого солнца Иван-царевич умер, не просыпаясь, на мягкой чёрной земле бескрайнего поля. Долго стоял над ним его верный вороной друг, и слёзы из больших детски умных глаз долго щекотали коню ноздри.
В далёкой деревне страшный сон приснился маленькому Васятке. Больше не будет страшных снов. Чисто и красиво теперь только будет на сердце. Никто и не заметил даже, как в маленьком сердце поселилась беспокойная прекрасная и волшебная Жар-птица…
Не боись никого
– Что в темноте, что на свету их одинаково много, всё равно съедят. Я понял, теперь всё равно.
– Нет, не съедят. Я слово знаю.
– А ты видел их?
– Редко, но я хорошо знаю их…
– Они страшные…
– Не такие уж, они притворяются страшными, потому что сами хотят не бояться…
– Они не боятся, они сильные…
– Сильные не бывают страшными, они почти совсем не страшные, я слышал иногда с ними можно быть заодно, с ними можно быть вместе.
– Вместе? Страшно…
– Не бойся ничего, не бойся никого кроме себя. вон там в углу живёт уже очень давно один из них, ты наверное встречал его. Когда я боялся его, он выходил из угла, вырастал и трогал коготками моё бившееся сердце. но один раз, когда я совсем уже устал бояться, я сказал ему, чтобы он не уходил никогда, потому что я очень привязался к нему. После этого почему-то не стало страха больше никогда, а он навсегда согласился жить в том углу со мной… Они не страшные… Они красивые…