Сказки моей жизни
Шрифт:
Самолет начинает кружить — один круг, другой, третий… Пилот выбирает, где сесть. Но сесть негде.
Пилот глянул к нам в каюту, покачал отрицательно головой и крикнул:
— Нельзя сесть!
Через минуту самолет поднялся ввысь и понесся дальше над Онегой.
Река опять забелела пеной. Опять завиднелись черные камни, как мухи на стекле. К обоим берегам надвинулся лес; изгибы реки стали круче.
Что же, сесть-то нам негде? Да негде. Если чекуевское плёсо, самое удобное на пути, оказалось неудобным, где же тогда сесть?
Я стал пристальнее присматриваться к реке. На берегу нас ждут сосны и ели, как пики остриями вверх. На реке — камни и пороги. Если сесть — значит умереть.
Пилот забирал все выше и выше, точно хотел улететь от враждебной нам земли. Мы летели высоко над лесами. Если сдаст мотор, мы упадем в лес и разобьемся. Командир Вахламов наклонился ко мне и крикнул:
— Это самая опасная часть пути. Если сядем, то…
Он не докончил и энергично махнул сверху вниз рукой. Я понял: если сядем, то будет смерть. В окошечке мелькали лица пилота и механика. Мы все переглянулись. И тут случилось что-то. Пилот Копылов вдруг странно выпрямился и запел. И почему-то разом мы все запели. В реве мотора нельзя было разобрать слов. Просто голоса. Мы трубили победные звуки…
Лететь над бездной, над смертью и петь — это было по-человечески хорошо и гордо.
А земля все подставляла нам пики своих сосен и елей. А извилистая враждебная река пенилась в порогах и камнях. Так, с песнями мы летели полтораста километров, пока у села Наволок не нашли удобное для посадки плёсо.
Поонежье — самое глухое место нашего пути. От железной дороги сто километров и больше. Пароход ходит только в северной части реки, а дальше его не пускают пороги и камни. Дороги в лесах трудные. Везде болота и топи. Через болота устроены гати из бревен; гниющие бревна в зыбких местах тонут, лошади вязнут почти по брюхо. Из-за такой трудности летом мало кто ездит на станции. Ходят пешком. Все же, конечно, перевезти кое-что бывает надо: снопы с поля, воду с реки. Перевозят на санях.
Странно было видеть непривычную для нас картину. Вот песчаная дорога, трава, деревья в цвету, а по дороге тянутся сани; на санях легкая кладь. Девушка или женщина сидит по-мужски верхом на лошади и правит.
Старые люди здесь еще крепко верили, что в каждом болоте живет чертушко с тремя телячьими головами. В лесах живет «он» — леший, в избе «домовой» — «хозяин», в банях — «банный», в овинах — «овинник». Огненный змей летает здесь — будто многие видели.
В непроходимых лесах здесь множество всякого зверья: олени, лоси, лисы, волки, медведи, рыси.
Медведи подходят к самым деревням. Везде нам жаловались на обиды, что чинит медведь крестьянину.
В одном селе медведь помял все овсы. «Каждую ночь приходил на полосу овес сосать. Весь посев лоском положил». В другом селе съел корову и лошадь. В селе Кянде медведи в одно лето съели восемь коров и пять лошадей, — совсем разорили крестьян.
Женщины и ребята, собирая в лесу грибы и ягоды, частенько встречают медведей.
Вот какой край.
И вдруг в этом краю наш самолет. Люди приходили за двадцать-тридцать километров, чтобы посмотреть на машину, на полеты. Приплывали на лодках, на челнах. Каждый раз, когда мы спускались на реку и подплывали к берегу, весь обрыв заполнялся густыми пестрыми толпами.
Наш командир вызывал желающих летать. Их находилось много. Ребята всегда и везде откликались тотчас и дружно:
— Дяденька, возьми меня.
Командир обычно отвечал им:
— Вы, ребята, молодые. Вы еще успеете полетать, у вас вся жизнь впереди. А вот не найдется ли кто постарше вас? Вот не хотят ли старички полетать? Им, может быть, летать не придется.
А старики мялись, трусили.
— Где же нам? Костей, пожалуй, не соберешь.
И вот в одном селе мы долго не могли найти, кто бы из стариков согласился полетать. Вдруг из толпы к самолету протиснулась худенькая старушка в рваной шубейке, беззубая, с клюкой.
— Не возьмешь ли меня, батюшка?
— Садись, бабушка.
Толпа ахнула, густо захохотала.
— Куда тебе, Калиновна! Ты там умрешь со страху! Иль упадешь, так и костей не соберешь! — кричали из толпы.
— Не умру, не упаду. А упаду, кости-то схоронят. Что там!
И, с трудом карабкаясь, залезла на крыло самолета и забралась в каюту. Она крестилась, когда самолет полетел. Толпа на берегу хохотала. Самолет долго летал над селом, над лесом, над рекой. Когда он сел, толпа плотно сгрудилась к самому берегу, чтобы видеть, как бабка Калиновна будет вылезать из самолета. Вылезла Калиновна из каюты, встала на крыле, и вот видят все — улыбается, смеется Калиновна от радости.
Всю-то жизнь рассказывала сказку про ковер-самолет да про Конька-Горбунка, сама думала: небылица то. Ныне сама летала, поверила…
Толпа подхватила старуху на руки, вынесла на обрыв.
Мы узнали, что бабка Калиновна — сказительница сказок.
— Рассказывает — заслушаешься. Старинные сказки знает, — говорили нам крестьяне.
Мы решили устроить вечер сказок.
В местной школе битком набилось народу. Бабка Калиновна пришла принаряженная: в красивом старинном, хоть и ветхом сарафане, в старинной «сорочке» — так зовут здесь головной убор; пришла такая праздничная. Она все улыбалась, и ее единственный зуб поблескивал в старческом рту.
Она нараспев сказала нам сказку про ковер-самолет:
«Выше леса стоячего, чуть пониже облака ходячего, в небесьи голубом несется ковер-самолет…»И еще про Конька-Горбунка:
Только, братцы, я узнал, что конек-то наш взлетал, где (я слышал стороною) небо сходится с землею, где крестьянки лен прядут, прялки на небо кладут… Наш Иван с землей простился и под небом очутился, и летел он, будто князь, шапка набок, подбодрясь.Такие чудесные сказки! А слушатели кричали ей:
— И про медведя скажи небывальщину!
Бабушка запела:
Старину спою да стародавнюю…И все сразу подхватили припев, смеясь:
Небылица в лицах, небывальщина, да небывальщина, да неслыхальщина.И опять бабушка одна:
На горе корову белка лаяла, ноги растопыря, глаза выпуча, как овца в гнезде на яйце сидит, по поднебесью сер медведь летит. Он ушками, лапками помахивает, он черным хвостом потряхивает…И после каждой строчки толпа дружно подхватывала припев: «Небылица в лицах…»
И когда кончили петь, выступил наш командир:
— А теперь, граждане, я вам расскажу о нашем ковре-самолете, о нашем Коньке-Горбунке. Вы его сами видели, вот он стоит на реке под обрывом. Вековая сказка, о которой вам говорила бабушка, стала явью. Гордый человек победил воздух. Не сразу ему далась победа. Тысячи лет он стремился к ней, много сильных и смелых людей погибло в борьбе с воздушной стихией. Теперь человек летает.