Чтение онлайн

Великий человек между тем только улыбался — я видела это в зеркальце заднего вида — и время от времени немногословно поддакивал своей фемине. Да-да, конечно же, очень похудела, конечно, надо покушать, а если не мясо, тогда что — пасту? При этом он иногда бросал на меня смеющийся взгляд — в то же зеркальце, — и мне казалось, что ему немного неловко.

Что, впрочем, не мешало ему время от времени брать эту Розу за руку. Черт, черт, черт! Ну почему, ну как это все могло так по-дурацки получиться? И главное — я-то что здесь делаю?! Мало того что мне тошно, но я же и им мешаю.

То, что я им мешаю, так прямо и висело в машине густым невысказанным дымом. Я кожей чувствовала, как бесится эта Роза. И, в общем, при всем своем возмущении я ее понимала. Уж если я чувствовала себя обкраденной на эти двадцать минут, то что должна была чувствовать она, которой эти двадцать минут принадлежали изначально, по закону? Хотя постойте — по какому такому закону? Она ему кто? Никто! Я тут, можно сказать, по делу, ну ладно — по обстоятельствам, а она? Она тоже по обстоятельствам, знаем мы эти обстоятельства! Гадкая шлюха! И ладно если бы хоть красивая была, а то вон — только подарки и может клянчить. Именины у нее! Да хоть бы меня постеснялась!

Я разозлилась. Ну в самом деле, что это такое? Да и кто бы вынес — смотреть, как посторонняя бездарь так гадко обращается с подарком, которому я, если подобное счастье хоть когда-нибудь выпало бы на мою долю, нашла уж такое применение… Уж я бы… Паста! Тьфу! И как он только… И куда он смотрел вообще? Даже я, между прочим, красивее. И уж точно умнее. И моложе. И…

Собственно, а почему бы, действительно, тогда не я? Я моложе, и лучше, и, главное, — я-то ведь настоящая ведьма. Что же я — совсем, что ли, ничего не могу?! А ну-ка…

И тут снова, как тогда в кабинете, когда я придумала про эту машину, меня проперло. Я буквально из ничего, из воздуха, из каких-то глубин собственного порочного сознания — я и не знала, что у меня есть такие глубины — понахватала нужных нитей (часть вытащив, между прочим, из той же Розы — на войне как на войне!), — мгновенно и яростно соткала из них ткань нужного заклинания, нагнулась как можно ниже под сиденье — и натянула его на себя, завернулась в его занавесь, как в броню, и приготовилась к бою.

Выпрямилась и посмотрела на себя в зеркало. Хорошо. То есть просто настолько хорошо получилось, что мне даже самое себя на секунду удалось обмануть. В первый момент я не узнала своего отражения. Но уже во второй…

Во второй момент мы с отражением, опознав друг друга, сплотили усилия, улыбнулись — черт, а я и не знала, что умею так улыбаться, — и поймали отраженный в том же зеркале мужской взгляд…

Вот честное слово, мне не показалось — у него на самом деле дернулись руки на руле, когда он встретился взглядом с улыбкой моего отражения! Он моргнул, словно не веря своим глазам, и тут же обернулся на меня настоящую, словно хотел удостовериться, что не ошибся, и понять, что вообще происходит. Я встретила его продолжением этой улыбки.

— Какой жуткий дождь, — сказала я светски, обращаясь как будто к Розе, но на самом деле к нему, и имея в виду нечто совершенно другое. — Я просто не помню другого такого дождя. Очень странное ощущение, вы не находите?

Я говорила чушь, но это было совершенно неважно, потому что я могла говорить что угодно, в этом сценарии значение имели не слова, а сам тот факт, что я говорила. У каждого слова, у каждого звука было свое значение, понятное только тому, для кого этот звук произносился, а на остальных мне было наплевать. И он все понял. Я видела это в его глазах, и мое отражение тоже видело, и мы никак не могли расцепить треугольник этих взглядов, я что-то говорила, он спрашивал меня о чем-то в ответ, ему отвечало отражение, я подхватывала… Воздух в машине сгустился до невероятного состояния, став почти непрозрачным, как перед грозой, в нем просто физически чувствовалось нездешнее напряжение, мне казалось, я просто вижу, как здесь и там молниями просверкивают магические разряды.

Несчастная лишенная магии Роза тоже что-то почувствовала — невозможно было этого не почувствовать — и явно испугалась. Ей срочно надо было что-то сказать.

— Кх-кхм, — прокашлялась она. — Я тут подумала, пусик, я не хочу эту пасту, поедем лучше есть мясо. Я так замерзла, мне холодно. Кхм.

И это стало ее последней ошибкой. Впрочем, что бы она ни сказала, все равно это стало бы ее ошибкой. Ошибкой была она сама.

— Ты знаешь, маленький, — Гуру на секунду оторвал взгляд от нас с отражением. — Я смотрю, ты и правда кашляешь. Совсем простыла, бедняжка. Бог с ней с едой, я сейчас отвезу тебя домой, ты полежишь, полечишься. А коллегу я подброшу уже после, она извинит нас. Правда ведь извинит?

Последняя фраза относилась ко мне и сопровождалась выразительным взглядом в зеркале.

— Абсолютно, — бархатно ответила я и улыбнулась всем отражениям сразу.

Роза, напротив, не готова была к извинениям. Она все еще пыталась что-то возразить, но…

Через три минуты машина с визгом затормозила.

— Ну вот ты и дома, маленький, — Гуру наклонился через сиденье, чтобы открыть Розе дверь. — Поправляйся, малыш, не болей. Я тебе позвоню. Чмок-чмок.

И Роза навсегда исчезла из нашей жизни. Дверь машины яростно хлопнула, и мы остались вдвоем. Грозовая туча медленно и ласково превращалась в золотистые облачка.

— Ну что, — спросили меня его глаза в зеркале. — Довольна?

Впрочем, может быть, вопрос прозвучал все-таки вслух, потому что ответила я тоже не про себя, а громко.

— Чем именно? Чем таким я должна быть довольна?

Мое отражение мурлыкало в зеркале, как кошка, обожравшаяся сметаны.

— Да нет, действительно ничем, — пожал плечами Гуру, заводя мотор. — Так просто, удачный день, хороший вечер. Куда поедем-то?

Я почти физически чувствовала, как истлевшие остатки заклинания медленно осыпались с меня, будто розовые лепестки. Я не пыталась подобрать и сплести их заново. Они сделали свое дело, дальше я могла справиться и без них. Так, без «занавеси», теперь было даже лучше. Я глянула на себя в зеркало. Отражение ничуть не испортилось и, пожалуй, стало даже красивее. Взрослее. Значимее. Неудивительно. Победа ведь всем к лицу.

Это был действительно очень хороший вечер. Мы поехали к нему домой, вернее, как я поняла, в один из его домов, потому что, как ни старалась, я не смогла обнаружить там никаких следов не то что жены, но и вообще женского пребывания. Зато там был камин, и медвежья шкура у огня, и бронзовые щипцы для углей, и красное вино в пыльной бутылке, и прозрачные бокалы, из которых мы пили на брудершафт, и мясо, жаренное на решетке. И мужчина, который впервые в жизни готовил еду для меня. И долгие-долгие разговоры обо всем на свете.

А потом я, вопреки всем своим внутренним воплям, поднялась, поглядела на часы и сказала:

— Господи, как же поздно. Спасибо тебе за чудесный вечер. Пожалуйста, вызови для меня такси.

Мне было физически больно это делать. Но я знала, что надо — именно так, что по-другому нельзя, как бы мне этого ни хотелось. Просто знала — и все. И делала, превозмогая боль, и гордилась собой, невзирая ни на эту боль, ни на его сперва удивленные, а потом почти обиженные глаза. Так было надо, а по-другому было нельзя.