Чтение онлайн

Традиция требовала уложить цветы на скамью у входа и уйти, оставив кольцо. Перстенёк возвращался в долину с проезжими странниками — платой за постой, звонкой монетой в лавке, оброненным кошельком. Дочь лекаря склонилась над скамьёй, и первые холодные лучи выбили искры из лепестков и рубина. Острою секирой ранил чужой взгляд.

— Оставишь себе?

Девушка вскинулась испуганно, затравленно, обреченно:

— Нет, господин…

— Тогда я оставлю. С тобою вместе.

С тех пор застыла дочь лекаря, приглянувшаяся господину, на Перекрёстке, а лоза отцвела до самой сердцевины, и не сияли больше в долине искроцветы.

Каждый год господин требовал тростника и шёлка, фарфора и кофе взамен цветов, а девушке, пряча дары, повторял:

— Всю долину спасёшь, если станешь моей, милая…

А люди в долине таяли и тонули в тишине и веснах.

Однажды он был особенно настойчив.

— Один поцелуй, милая, и возвращайся домой, а я больше ни цветов, ни серебра не попрошу — живите…

Она поглядела в окно, прижав руку с кольцом к лицу, на голые поля, на пар над дорогами, развернулась, бросилась в чуждые объятия, ища чужие губы.

— Нет, милая моя, знаю, что в рубине яд, и поцелуй твой теперь ядовит. Прости, милая, не удалось тебе провести господина…

Дочь лекаря, и не такие хитрости ведавшего, застыла в объятиях и, холодная, скользнула из сильных рук вниз.

Искроцвет не цвел больше, а господин, как прежде, требовал икат и жемчуг, хрусталь и рубин.

— Милочка моя, да у тебя никак аппендицит! — воскликнула Шаманка, разводя руками. — Вот ведь лишние десять граммов! Ну ничего, скоро избавишься!

Ходить после операции было трудно, думать после наркоза — ещё сложней. Вернее, думалось-то вполне просто, но адекватно вязать мысли не выходило никак. Что-то туманное про борьбу с терроризмом и отмыванием денег (это было очень горделиво рассказано врачам по пути из операционной в палату), что-то про сонного белого лебедя (это было отправлено в смс-ке другу. Правда, как выяснилось, слова там получились совершенно другие. Оставалось надеяться, что хотя ба адрес не было перепутан). Ещё одна весёлая фраза про то, что «мама переживает… мама не знает, что…» — и всё, дальше не помню. А я ведь действительно очень волновалась оттого, что мама будет переживать. Я ведь сказала ей, что операция длится четыре часа, а меня привезли к операционной и, похлопав по плечу, заявили: помещение пока занято, полежи, подожди, поспи. Какой уж тут сон!

Рядом на каталке не вязал лыка после наркоза ещё один, уже послеоперационный, больной. Жаловался на то, что чувствовал всю операцию: как ему разрезали живот, вынимали аппендикс… дескать, наркоз не действовал! Он плакал и стенал, пробегающие мимо доктора посмеивались над ним и ласково успокаивали. В конце концов его увезли, и я осталась одна напротив огромного окна, в котором светился вечерний город.

Вспомнился рассказ Артёма. «Я лежу на операционном столе, где-то у ног копошатся доктора. Посреди меня — ширмочка с ромашками. Доктора болтают. А я чувствую, как из меня что-то тянут изнутри… Приятного мало. Разве что ширмочка».

Первым чувством наутро после операции была жажда. Пить. Пить… Огромная пластиковая бутыль зеленовато мерцала совсем рядом со мной, на тумбочке, руку протяни — достанешь… Ан нет! Попробуй-ка протянуть руку, когда где-то в районе живота на тебе намотан километр бинтов, а сбоку ещё что-то болтается… «Аппендикс забыли отрезать!» — первая паническая мысль. Осторожно, со страхом приподнимаю одеяло… Что это? Из меня торчит какой-то толстый шнурок, а на конце — что-то булькающее, тяжёлое и влажное. У меня вырос хвост? Щупальце? Что со мной???

Позже оказывается, что это всего-навсего дренажная трубка, по которой в резиновую ёмкость вытекают остатки гноя. Другое дело, что «резиновой ёмкостью» оказалась обыкновенная хирургическая перчатка… Через пару дней я встретила в коридоре больного, у которого из живота тоже «росла» дренажная трубка с небольшой бутылочкой из-под воды «Шишкин лес» на конце.

***

Через пару дней состояние уже позволяет не только свободно сползать с кровати, но и устраивать прогулочные вылазки до другого отделения, а также добираться до общей столовой. Ранее в плане питания было доступно лишь крайне медленно шествие к порогу палаты, где три раза в день появлялся железный стол на колёсиках с котлами, кастрюлями и тарелками. Набираешь с этого стола бессолой каши, запеканки с запахом мяса и, главное, побольше хлеба, чтобы было что поесть ночью. А уж если дают маслице — это и вовсе вечерний пир!

Ближе к ночи можно предпринять профилактический визит к кухне. Там, на огромной плите, всегда горяч и опасен, возвышается гигантский чайник. Аккуратно плеснуть в кружку, благополучно добраться до палаты с кипятком наперевес, устроиться и подоконника, отлично выполняющего функцию стола… Припасённый кусочек хлеба с маслом, ароматный чай (принёс муж одной из соседок, вместе с солонкой) — лучшая еда!

А закусить можно печёными яблоками, которые, как и кипяток, всегда можно найти недалеко от кухни.

Но питание в общей столовой — совершенно иное, чем в положении полулёжа в палате. И дело вовсе не в том, что в столовой более изысканные или более солёные блюда. Просто столовая — целая комната с отдельными настоящими столиками, горками с красивой посудой и парой картин, призванных обеспечить эстетизм помещения.

За соседним столом сидит компания мужчин, так же раздобывших солонку. Один из них, щедро посолив суп, берёт ложку в предвкушении пищи… В столовую заглядывает медсестра.

— Иванов! Вот вы где, Иванов! Вам сегодня на гастроскопическое исследование, кушать пока не полагается! Пойдёмте!

И обманутый в лучших ожиданиях Иванов понуро плетётся к выходу. Соседи провожают его обещаниями непременно взять порцию и на его долю.

Сепия. Похоже на бромпортрет довоенных времён. Самое светлое — лица, самое тёмное — глаза. Карточке много лет, но бумага сквозит молодостью, усталостью, готовностью — жизнью. В центре, молодая, усталая и готовая ко всему, заранее мудрая и заранее опечаленная, в тёмной блузке и джинсах — кто ж теперь разберёт, какого они цвета, может быть, в грязи или в пыли, а может, только после стирки, свежие, с неуловимым запахом порошка, въевшимся в ткань.

Высокий бледный лоб, волосы до плеч, матовые, мягкие — мягкость передаёт даже фотография.

Поза свободна, расслабленна — так она пыталась встать перед объективом, и в это даже можно было бы поверить, если бы не напружиненность и напряжённость, не сжатые пальцы и не сведённые слегка брови.

Она выглядит темней и целей остальных, окруживших её плотной группой, взявших в кольцо, прикрывающих тыл, стремящихся защитить или скрыть. Но она темней и целей их, заранее умудрённая и опечаленная, она в центре и отдельно, она — сама себе мир, сама себе космос.