Чтение онлайн

Кто же разберёт через столько лет в оттенках коричневого: отчего она хмурится, отчего не касается друзей, отчего бледна или неулыбчива. Может быть, хочет спать, а может, просто надоело стоять перед аппаратом. Битый час для бесполезных хроник. А кому они нужны, глиняного цвета карточки, хрустящие и ветхие, матовые, кофейные, в налёте пятен и времени?..

Разве она знала, что окажутся нужны — ей. Ей из завтрашнего дня, который наступит тысячи миль спустя.

Старая в альбоме есть фотография — мы на ней словно мафия. Или просто семья…

Смешок. Сухость во рту. И запах, что за запах?.. Ах, да, тот самый порошок, которым пахли джинсы… Такие негнущиеся и твёрдые после стирки.

Истина, ты словно пуля у выстрела, ты так проста и немыслима. Привезите дожди.

«Ты живой — оттого и неуравновешенный». Живой: хмурый, злой, седой, смеющийся, любой — чужой. И никто, кроме неё, теперь уже не знает и не скажет, каким из живых был каждый с карточки. Но даже её память милостиво хранит только категоричное досье: степень неуравновешенности и принадлежность к одной из двух категорий: «героям — подвиг» или «подонкам — повод».

Я прошу, поговорите со мной, друзья…

Привезите дожди смыть пыль с фотографии и лиц. Привезите живую воду. Давайте снова окажемся неуравновешенными, оттого и живыми, — все.

Это был её дом. Выверенный до мелочей, до тяжёлой статуэтки совы на камине в тайной комнатке с покатым потолком, до хаоса кисточек в мастерской-подиуме, до ниши для старого телевизора чб, специально построенной, с боем отвоёванной у архитектора. Но и архитектором была она сама: подвал, обитые тканью стены, крытые переходы и лестницы вопреки всяким правилам. Дом игнорировал не только пожарную безопасность и строительные расчёты — дом игнорировал обыденность, местами держась не то на кружевах, а не то и вовсе на воздухе. Дом был большой, огромный, с несколькими каминами — напротив мастерской, в кабинете, в спальне, в снегопаде. Снегопадом звалась её гордость и прелесть, наполнявшая всё пространство второго этажа, не снабжённая лестницами и дверями, а только широким неправильными окнами по стенам, балконом, эфиром и мечтами. Как мать гордится ребёнком, так она гордилась снегопадом. Воздушное бледное помещение зефирно-пастельных цветов, такое, что вмещало и джунгли, а темноту, и сказку о Маленьком Принце. Там было даже своё болотце с кувшинками, апельсиновое дерево в кусочке улицы и нарциссы оттенка размешанного с водой розового. В снегопаде не было внутренних стен, только переборки, низкие изгороди по зонам и деление обоями и паркетом. Сколько магазинов она исходила, сколько заказов отменила, сколько эскизов исчёркала — а в результате рисовала обои сама. Особенно те, исключительные, что клеились по одной полоске. Самой большой гордостью, пожалуй, были три полосы — словно передовица в первоклассной утренней газете, свежая, разная, сильная. Три полосы: Африка, космос и город. По первой бежали деревья и жирафы, бледно-розовые и пепельно-голубые. Вторая утягивала в ночь и сверкала крупными белыми звёздами. Третья — засыпающие закатные дома, чёрные силуэты антенн на фоне абрикосового неба.

Эти кусочки мира окаймлялись основной обойной темой: бархатные сечения чёрных сфер. А там, за ними, в закутке, спрятанном за тумбой с широкой настольной лампой, пряталась тайная лестница кверху, к «рабочей» — комплексу из мастерской и кабинета, крошечных до самой грани, гавани равновесия тесноты и уюта. Крошечные до уюта тесноты. Хотя «уют тесноты» можно было сказать про любое помещение дома, даже про необставленную спальню и нежилую детскую.

***

А как она мечтала открыть внизу магазинчик! Кофейную лавочку, конфетный дворик или кафе-ланч. Очень крохотный, с любовью и обыкновенным любимым девизом «уюта тесноты». С омлетами, оладьями и тёплыми сырными булочками на завтрак, медовиками навынос и разноцветными леденцами на десерт. Обязательно должны быть трюфели в подарочных упаковках, недорогие, яркие, с начинкой из клюквенного варенья, грильяжа или молочного шоколада.

А над витриной-окном с частым переплётом непременно должен быть полосатый козырёк. Бело-красный, может быть, на столбиках, которые летом будет увивать клён или виноград. На террасе будет лишь пара столиков, не больше, и люди будут приходить заранее, за час до открытия, чтобы успеть занять местечко. Будут гулять вокруг дома, привыкая к крепнущему запаху горячих гренок с тающим маслом (их будут подавать к кофе на квадратных тарелках, а по краю, обязательно, — крупные свежие ягоды малины, покрытые серебристой росистой дымкой).

Ровно в девять двери раскроются, распахнётся калитка низенького заборчика вокруг патио, и счастливцы устроятся за двумя самыми долгожданными в мире столиками в ожидании идеального завтрака. Закажут кашу с творожным муссом, сырники и стакан домашнего кефира, а может, чибатту с мёдом и яблочный чай. Конечно же, будут фирменные фишки: корзина тёплого домашнего хлеба (лепёшки, булочки, хрустящие брусочки и ароматные дольки), тарелка сыра (слоистый солёный сулугуни, ломтики маасдама, лепестки орехового чеддера…), менажница с творожным печеньем и четырьмя-пятью добавками: апельсиновое варенье, джем, сгущённое молоко, какой-нибудь густой натуральный йогурт и

Тыквочка, тыквочка, тыквочка… И все они на деревянных, сочащихся смолой ступеньках витрины, между цветов и сухих листьев. Рыжебокие, румяные, одуванчиковые тыквы. А вот ещё одна, запечённая, разрезанная на дольки. Мякоть в угольках, и корочка, подёрнутая вязким тыквенным мёдом. Рядом — потяжелевшие от его капель сливочно-льняные лепестки ангрекума. И одуряющее пахнет горьковатой, холодной яблоней.

На самой крупной тыкве сидит плюшевый медведь с жёсткой, латунного цвета шерстью на лапах и тёмно-грушевой — на животе. Он мягкий и почти шёлковый там, где шерсть протёрлась до плюша. Запускаешь пальцы поглубже, прижимаешь к лицу — и чувствуешь на коже тёплый густой шоколад, а в носу щекочет от запаха какао, корицы и кунжута.

А ещё повсюду рассыпаны фисташки — на древесных корочках тыкв, на чехлах из альпаки и грезета, на вязаных чулках и гирляндах бумажного шиповника, выполненного в технике квиллинг. Фисташки нежно-зелёные, в свежих листочках мяты, пахнут кориандром и утром позднего лета.

Одного медведя, с баклажановым носом и в пушистых башмаках, прислонили спиной к раскрытой коробке с гуашью. Кварцевая, джинсовая, шафрановая, цвета слоновой кости и индиго — баночки завернуты в прозрачную коленкоровую кальку.

Это моё лучшее признание, которого не существует. Это тихие строки, что я придумала, но не записала — за неимением места и бумаги. Это слова о вторжениях, помехах, вибрирующих телефонах, это белый стих о жизни, несовместимой с признаньями. Бюро находок и романтических потерь, стих, забывший своё звучание. Это моё самое заурядное откровение, строчки одноразового использования для тебя, для героя, которого нет. Жизнь — искусство, и ты — его произведение. То, что ты делаешь, как одеваешься, как любишь или шепчешь. Твои брови и родинки. То, во что ты веришь, и твои сны. Как ты держишь карандаш. Как разворачиваешь фольгу. Как украшаешь к Рождеству дом. Завтрак, который ты готовишь, — омлет, скрэмбл или яйца всмятку. Ты — это искусство. Я люблю тебя.

— Почему мы охраняем китов? — спросили Порабыля на последнем экзамене.

— Потому что зайцы, медведи и лисы — в центре земли, вокруг них водят хороводы и записывают их в Красные Книги. А белые киты — в центре космоса, в центре Моря. О них не помнят.

***

Внизу проснулись метели, в их порту стало тихо и тревожно. Порабыль протирал палубу, снимал с иллюминаторов вельветовые чехлы. Его напарник Рыж глядел в метели. Когда загорелась сиреневая кнопка опасности, оба корабля вздрогнули, и Рыж неуверенно потянулся к рубильнику.

— Да… — шёпотом вымолвил он.

— Белый Кит выходит. Третья гавань. Флот 0803, вызов принят?

— Вызов принят, — трепетно ответил Порабыль. — Выплываем!

***

Рыж едва на захлебнулся метелью, стоило им покинуть порт. Порабылю пришлось взять его на буксир и вытянуть из снежного облака, а затем оба прибавили скорость на пять узлов против нормы и понеслись по воздуху, мимо пуха, звёздного крошева и флагов других, земных, самых высоких кораблей.

Третья гавань приближалась, и Порабыль почувствовал её: живой, мощный запах океана. Запах небесных китов.