Чтение онлайн

— Охотно, — легко согласился Шанин, не потерявший еще надежды произвести на гостей из Питера впечатление. — Почему бы и нет?

Встав посреди крыши, Карантин на время застыл — неподвижно, с опущенными вниз руками. Затем он принялся вращать по кругу головой, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Вместе с этим он принялся лупить руками по воздуху без всякой системы, подпрыгивать, выписывать коленца и наносить удары ногами. Делал он это с всевозрастающей скоростью, и под конец совсем потерял направление движения и ориентацию в пространстве. Под конец каты голова у Карантина закружилась, его повело, и неожиданно он оказался у самого края крыши. В следующий миг он оступился и обрушился вниз. В падении Шанин попытался уцепиться за створ водосточной трубы, но не удержался и упал со второго этажа прямо на кучу строительного мусора. Его фигура мелькнула и скрылась среди гнилых досок и колотых кирпичей, поднялась пыль — и больше мы Карантина в той поездке не видели.

— Так что вы думаете? — спросил Дурман, описывая нам перипетии жизни Шанина за минувший год. — С ним знаете какая хуйня приключилась из-за нунчак? Ох, до чего же занятный вышел случай!

Как-то раз, явившись в прошлом году на Эгладор, [125] Карантин прихватил с собой очередные нунчаки и был схвачен вместе с ними нарядом бдительной московской милиции. В свое оправдание Шанин заявил, будто бы его нунчаки не являются холодным оружием, так как он сделал их сам. Ментовская экспертиза с мнением Карантина не согласилась, и Шанина обвинили в ношении, а заодно, с его слов — и в изготовлении холодного оружия ударно-дробящего действия. Учитывая некоторое недомыслие и молодость подсудимого, судья решил впаять Карантину условно, но Шанин ему такой возможности не дал. Он обратился к судье со следующим заявлением — нунчаки, ношение и изготовление которых ему инкриминировалось, холодным оружием не являются!

— Как же так? — удивился судья. — Вот акт экспертизы и…

— Они не могут никому повредить, так как они заколдованы мною соответствующим образом! — перебил судью Карантин.

— Вы это серьезно? — спросил ошеломленный судья.

— Вполне! — ответил Карантин, и тут же принялся объяснять, как именно заколдованы его нунчаки. Послушав его пять минут, судья отказался от своего первоначального решения. Вместо условного осуждения Карантина принудительно госпитализировали в психиатрический стационар им. Кащенко — как невменяемое и нуждающееся во врачебном наблюдении существо. Карантина направили болеть на «тюремное» отделение, где он провел семь долгих месяцев в бесплодных сожалениях о том, что не согласился вовремя на предложенную «условку». Там с Карантином приключилось еще кое-что, заслуживающее нашего внимания.

Л юди на тюремном отделении отдыхают разные, и дураков вроде Шанина там не так уж и много. Жизнь в дурке нелегкая и проникнута отголосками зоновских понятий, все происходит за семью решетками и девятью замками. Оттого и узнать, что творилось там с Карантином на самом деле, возможным не представляется. Но по освобождении своем из этой юдоли скорби Шанин принялся расхаживать по родному двору и похваляться, будто бы был назначен тюремной братвой на почетную должность.

В доказательство этого он показывал заинтересовавшимся носовой платок, густо изрисованный авторучкой. Дополнительно Шанин пояснял на словах, будто бы это пожалованная ему смотрящим по дурке «малява», [126] назначающая его «переводящим из масти крысы в масть петуха». [127] Суть этой должности заключается в следующем: провинившегося заключенного подводят к Шанину и ставят на колени, а Карантин «опускает» его, ловко проводя ему хуём по губам.

Независимо от того, измыслил ли Карантин для себя эту должность, или в тюремной дурке и вправду наказывают хуём, но общаться с Шаниным во дворе совсем перестали. Собственное место Карантина в общественном мнении располагалось теперь где-то между «крысой» и «петухом»-теми двумя мастями, посредником между которыми он сам себя обозначил.

— Я от этого, — резюмировал Дурман свою речь, — просто охуеваю!

— Угу, — кивнул Барин, — не ты один. Набери-ка его номер, давайте прогуляемся. Мне здорово охота снова на него поглядеть.

Местом для прогулок выбрали ночной парк Кузьминки, а конкретнее — побережье одного из озер. Ирка, в соответствии с заранее подготовленным планом противокарантинных мер, подошла к берегу и потрогала босою ногою воду.

— Теплая! — удивленно произнесла она. — Блин, жалко! Эх вы, мужики — плавать-то никто из вас не умеет!

— Как это? — как по нотам возмутился Карантин. — Я умею, и причем неплохо.

— Да? — Ирка подошла к нему поближе, призывно глядя на воду. — Покажешь? Покуда Карантин раздевался и залезал в воду, мы с Барином стояли неподвижно. Шанин разделся совершенно полностью, гордо выпятил грудь и, иногда оглядываясь на Ирку, полез в водоем. Бросившись в воду, он начал грести и принялся быстро удаляться от берега — и вот тогда мы поняли, что час для нашей затеи настал.

Схватив принадлежащую Карантину одежду, мы отнесли её в сторону, набили камнями и утопили. Мы оставили Шанину только нунчаки и голубую футболку, чтобы прикрыть наготу. После этого мы принялись с громкими криками бегать по берегу озера и звать Карантина.

— Что такое случилось? — спросил Шанин, подплывая поближе и вылезая из воды.

— Какие-то бомжи, — закричал Дурман, — подошли, типа, сигарету стрельнуть. И, по ходу, спиздили твою одежду!

— Они вон туда побежали, — заорал Барин, — держи их!

Карантин подхватил футболку, надел её на бедра на манер мини-юбки, взял нунчаки и побежал. Около получаса мы, к полному нашему удовольствию, бегали по всему парку, выбирая самые грязные и заросшие кустарником и крапивой места. Иногда мы с Барином вырывались вперед, скрывались за деревьями и страшно кричали. Вернувшись после одной из таких вылазок, я прижал руки к лицу — словно морщась от боли, а Барин взволнованно объяснил Карантину:

— Они Джонни ударили бутылкой, вот сюда, — и Барин показал, куда меня как бы ударили.

— Догнать догнал, — смущенно оправдывался я, — а отбить вещи не смог. Ушли бомжи, теперь уже хуй догонишь.

После этого Дурман повел Карантина домой — «короткой дорогой», по ярко освещенным улицам, мимо ночных заведений и сияющих магазинных витрин. Карантин шел, гордо выпятив грудь — босой и в одной набедренной повязке из собственной футболки, за которую были заткнуты верные нунчаки. Ночные прохожие оборачивались, глядя на него, а мы шли шагах в двадцати позади и уссыкались. Наконец показался Дурманов двор, и мы нырнули с проспекта в относительную темноту. Повернув к своему дому, Карантин постепенно отдалился от нас, его силуэт растворился в темноте, а потом совершенно исчез — с наших глаз и из этой истории.

На следующий день Дурман показывал нам Эгладор — сборище ролевиков в Нескучном саду, [128] возле одной из бывших городских библиотек. Пройдя через железные ворота, Кузьмич остановился и оглядел перспективу.

— Ебаный в рот! — потрясенно произнес он. — Не могу поверить собственным глазам!

— Да проходи ты, — подтолкнул его в спину Дурман. — Ты еще главного не видел! Вся площадь перед библиотекой была заполнена людьми. Здесь было больше ролевиков, чем набралось бы тогда во всем Питере, и все — как на подбор, один другого краше. Несколько сот человек сгрудились на поляне, облепили скамейки и клумбы, расселись на крыльце и на террасе библиотеки. Больше половины из них были наряжены в самодельные костюмы из всякого гнилого тряпья и вооружены фанерными мечами и шпагами из оконного штапика. Мне трудно будет передать вам наше впечатление от первого визита на Эгладор. Мои глаза смотрели, а ум отказывался верить, уши слушали — но разум не слышал ничего. Подобно кристаллам льда в шейкере, мы с Барином потерялись посреди многообразия волос и хайратников, плащей-занавесок, обтягивающих лосин и перекошенных лиц с фанатично выпученными глазами. Взгляд блуждал, силясь найти посреди этого сборища нормальные лица — и бессильно отступал. Натыкался везде на одно и тоже: ряженые, рябые, выпученные, перекошенные. Продираясь через это позорище, мы заметили несколько скамеек, заполненных людьми, в основном несовершеннолетними страшными бабами. Держа в поднятых руках свечи, они слушали песни Ниенны, [129] доносящиеся из старенького кассетного магнитофона.

— Смотри-ка, Петрович, — показал мне на них Барин. — Чего это они — плачут, что ли?

— Ну их в пизду, Кузя, — отмахнулся я, — всю ихнюю секту. Где Дурман?

Отделившись от нас, Дурман затерялся в толпе. Мы остались одни посередине этого шумного сборища. Тогда я решил обойти библиотеку — осмотреться, поссать и заодно глянуть Дурмана. Но за углом Дурмана не оказалось — только какой-то незнакомый мне пьяный господин курил, опираясь на перила террасы, вознесенной на полтора метра над уровнем земли. Это был среднего роста парень, в синих джинсах и светлой рубашке, ничем особенно не примечательный. Взобравшись на террасу и ухватившись за перила с противоположной стороны, я обратился к нему: