Чтение онлайн

Одиночество недолго тяготило его. Благородный граф скончался на двадцать восьмом году от роду и злые языки говорили, что маленький Плут ухитрился подсыпать ему яда.

Как бы то ни было, несколько часов после его смерти снова загремели орудия. «На этот раз пришлось ему иметь это в виду», — сказал Плут, встречаясь с братом по дороге.

— «Да!» — отвечал Вольф, — «и если он теперь вздумает восстать из гроба и ругаться из окна, у меня с собою пистоль, научит его вежливости и молчанию».

При въезде в замок к ним присоединился всадник со своею свитою. Сначала они думали, что это какой-нибудь друг их брата и спешит на погребете. Братья притворились огорченными, хвалили покойника, сожалели о его преждевременной кончине, маленький Плут ухитрился даже выжать слезу. Рыцарь ничего не отвечал и молча въехал во двор. «Ну, теперь расположимся поудобнее и прежде всего потребуем вина. Ей, слуги! Вина нам скорее и самого лучшего!» — крикнул Вольф, слезая с коня. Молодые люди поднялись по витой лестнице в главную залу замка; незнакомец шел за ними по пятам. Близнецы уселись за стол и пригласили его сделать то же. Но тот торжественно вынул из кармана золотой, бросил его на стол так сильно, что монета со звоном отскочила и завертелась и промолвил: «Вот! Получите свое наследство; как раз золотой!»

Братья переглянулись, захохотали и спросили, что все это значит.

Рыцарь вынул пергамент со многими печатями; там перечислены были все гонения братьев на Куно, все неприязненные действия их против него, затем объявлялось, что все имущество и все владения графа Куно в случае смерти переходят в соседнее графство Вюртемберг за один ничтожный золотой. Ожерелье матери Куно не включалось в завещание: на него граф завещал построить богадельню в городке Балингене.

Братья онемели от неожиданности. Им было теперь не до смеха. Гневно стиснув зубы, близнецы поднялись из-за стола. Что могли они против Вюртемберга? Вольф упрямо сунул в карман золотой, нахлобучил шапку и, не кивнув даже на прощанье Вюртембергскому рыцарю, исчез из замка. За ним следом, так же молча, выехал маленький Плут.

— «А ведь сбылось таки предсказание старой ведьмы!» — процедил Вольф, возвращаясь с братом из соседнего городка, где они только что распили свое «наследство».

— «Знаем уж!» отвечал Плут.

— «Глупости все!» — пробурчал фон-Цоллерн и, негодуя на себя и на весь мир, поскакал в замок.

СТИНФОЛЬДСКАЯ ПЕЩЕРА

Шотландское предание

В давние времена на одном из скалистых островов Шотландии жили в блаженной простоте два рыбака. Оба были одного возраста, оба не женаты, у обоих не было никого близких, оба трудились по мере сил, и общего заработка их хватало на безбедное существование.

Трудно было найти людей менее подходящих друг другу по наружности и нраву. Каспар был коротенький, толстенький человечек с лицом широким как полнолуние и с вечно улыбающимися добродушными глазками. Казалось, он никогда не знал ни горя, ни заботы. Вечно сонный и немного ленивый, он предпочел взять на себя работы по дому: стряпал, убирал, плел сети для себя и на продажу, обрабатывал принадлежавший им небольшой клочок земли. Товарищ был прямая противоположность ему: длинный, худой, со смелым ястребиным носом и проницательным взглядом, необыкновенно отважный и ловкий, он слыл самым предприимчивым и деятельным рыбаком в той местности; никто лучше его не умел лазить за птичьим пухом, никто отважнее его не пускался в море. За то и на рынке не встречалось более корыстолюбивого продавца; но так как товар его был всегда отменно хорош и торговал он без обмана, все охотно обращались к нему. Вильм Сокол, так звали его земляки, несмотря на свою жадность, честно делился барышом с добродушным Каспаром и приятели не только жили безбедно, но были даже на пути к известному благосостоянию.

Но не того надо было алчному Соколу; он мечтал о богатстве, о богатстве настоящем, а так как скоро убедился, что обыденными путями богатства не достигнешь, он стал надеяться на разные необыкновенные случайности и до того увлекся этою мыслью, что ни о чем другом думать не мог. Все разговоры его с Каспаром вертелись вокруг того же. Каспар благоговел перед другом; он каждое слово с восторгом передавал соседям и скоро распространился слух, что Вильм Сокол продал душу черту, а если еще не продал, то, во всяком случае, уж получил предложение продать ее за золото.

Сперва Вильм только смеялся над этими слухами, но постепенно им овладела мысль, что ведь может же какой-нибудь дух открыть ему клад. Он стал прислушиваться к толкам земляков и перестал их опровергать. Дело свое он хотя и продолжал, но уже далеко не с прежним усердием и проводил нередко драгоценные для работы часы в бесцельном блуждании, в поисках за каким-то неведомым приключением, от которого внезапно разбогатеешь. Надо же на его несчастье, чтоб однажды, когда он стоял на пустынном берегу и с неопределенною надеждою смотрел на бушующее море, к ногам его подкатилась волна и среди массы камней и тины оставила за собою желтый шарик, шарик из чистого золота!

Вильм стоял как очарованный. Так значит надежды его не пустая мечта? Море послало ему золото, чудное чистое золото, вероятно остаток тяжелого слитка; долго хранила его морская пучина, долго катали его бурные волны, пока не стерли до объема ружейной пули. Ему стало ясно, что где-то здесь на этом берегу потерпело крушение какое-то богатое судно и что именно ему предназначено добыть со дна моря потопленные сокровища. С тех пор он не знал покоя ни днем, ни ночью. Он тщательно спрятал свою находку, ничего не сказал даже другу, чтоб никто не мог напасть на след предполагаемого открытия; всякая работа была заброшена, Вильм дни и ночи проводил на берегу и неустанно закидывал в мутные волны не невод, но особо приспособленный черпак — за золотом. Но он ничего не находил; богатство не являлось, а бедность все ближе подкрадывалась к нему. Вильм давно перестал зарабатывать, а вялые усилия Каспара не в состоянии были прокормить двоих. Мало-помалу таяли сбережения друзей, исчезло и найденное золото, стало исчезать и скопленное добро. Каспар безропотно переносил непонятное бездействие друга. В былое время он молча пользовался трудами Вильма, теперь так же молча и равнодушно смотрел на близкое разорение. Кроткая преданность друга только сильнее разжигала безумную погоню Сокола за богатством. Он жил как в чаду, а ночью, когда засыпал, в ушах его все звучало какое-то слово; он ясно слышал его и каждый раз все то же, но удержать его в памяти он не мог. Вильм не знал, имеет ли оно отношение к его постоянной мечте, но таинственный шепот только сильнее убедил его, что ему суждено великое счастье, а счастье для него представлялось лишь в виде золотых слитков.

Однажды буря застала его на том берегу, где он нашел золотое ядро. Он принужден был искать убежища в ближайшей пещере. Пещера эта носила в народе название Стинфольдской. Она состояла из длинного подземного хода, который выходил к морю двумя устьями. Волны с глухим гулом врывались туда и крутились и бешено пенились вкруг камней. Пещера была доступна лишь в одном месте, а именно через небольшую трещину сверху и редко кто попадал туда, кроме мальчишек сорванцов; спуск не лишен был опасности, да кроме того, пещера с давних времен пользовалась недоброю славою. Вильм осторожно спустился в пещеру. Там, на двенадцати футах глубины от поверхности, торчал из воды огромный камень, защищенный небольшим выступом скалы. Вильм расположился на нем. У ног его ревело море, над головою свирепствовала буря, а он сидел погруженный в свои обычный думы и, казалось, ничего не видел и не слышал. В голове его все вертелась мечта о погибшем корабле и о том, что это мог быть за корабль; тщетно собирал он справки у самых старейших людей острова, никто никогда не слышал о каком либо кораблекрушении на этом берегу. Он впал в забытье. Сколько времени он так сидел, он не помнил; когда он очнулся, буря уже улеглась и он вскочил, чтоб подняться снова на поверхность, как вдруг слово «Кар-мил-лан» ясно прозвучало где-то в глубине. Он остановился и в ужасе смотрел на зиявшую у ног его пучину. «Кар-мил-лан» — снова застонало где-то в глубине. «Великий Боже! Вот то слово, которое преследует меня во сне! Ради всего святого, что бы это могло значить?» — «Кармиллан!» — еще раз донеслось из пещеры. Вильм стоял уже одной ногою на поверхности; не помня себя от ужаса, он пустился бежать как спутанный олень.

Однако, Вильм далеко не был трусом; его испугала скорее неожиданность, чем мысль об опасности. К тому же алчность настолько завладела всем его существом, что никакая опасность не в силах была заставить его отступить. Вскоре после того, когда он снова ночью удил при лунном свете, удил с лодки своим черпаком недалеко от входа в пещеру, черпак за что-то зацепился. Он потянул изо всех сил, но веревка не поддавалась. Тем временем поднялся вихрь, темные тучи заволокли месяц; лодку сильно качало и каждую минуту грозило опрокинуть. Вильм не растерялся; он продолжал тянуть и тянул пока внезапно не прекратилось сопротивление; Вильм с досадою подумал, что веревка не выдержала. Но нет, все было цело! Снова на минуту блеснул месяц, что-то круглое, черное заколебалось на поверхности и снова прозвучало из пучины таинственное слово: «Кармиллан!» Вильм быстро протянул руку, чтоб схватить предмет, но волны уже поглотили его. С новою силою разразилась буря и заставила, наконец, безумца искать пристанища в прибрежных скалах. Там он вскоре заснул от утомления, но сон его, как всегда, был тревожен и разнузданное воображение мучило его неясными образами. Когда он проснулся, море было спокойно и первые лучи солнца золотили зеркальную поверхность. Вильм спустил лодку и принялся было за обычную работу, как вдруг заметил, что к нему течением что-то несет издалека. Это что-то оказалась маленькой лодкой, а в ней человеческая фигура. Вильма особенно удивляло то, что лодка движется без паруса и весел, прямо носом к берегу, а, между тем, сидящий в ней нимало не заботился о руле, будь даже таковой у лодки. Лодочка все приближалась, наконец остановилась бок-о-бок с лодкою Вильма. Тот с любопытством стал разглядывать сидящую в ней фигуру. Это был маленький, весь сморщенный, старый человечек, в желтой полотняной куртке, с остроконечным красным колпаком на голове; глаза его были закрыты и весь он скорее походил на засушенный труп, чем на живое существо. Вильм сперва окликнул, потом слегка подтолкнул его; человек не шевельнулся. Тогда рыбак закинул веревку, чтоб подтянуть лодку к берегу, как вдруг человечек открыл глаза и начал потягиваться, но так странно, что даже у отважного Вильма мороз пробрал по коже.