Сказки врут!
Шрифт:
— Да, — всхлипнула я.
Рука уже болела от напряжения. Но если я расслаблюсь, если позволю ей жить своей жизнью…
— Я не могу тебе помочь. — Он сказал «тебе», а не «себе», словно это в мою шею сейчас врезалось лезвие ножа. — Я ничего не могу сделать, Ася. Ты сейчас закрыта для любого воздействия, кроме того, под которое уже подпала. Ты же понимаешь, что это не ты? Тебе ведь не за что меня убивать…
Зомби, спящие, суккубы, страшная сказка, в которую превратилась всего за неделю моя тихая, размеренная жизнь, — разве это не повод?
И человек в инвалидной коляске. У него Сережкины глаза и чужой, жесткий взгляд, Сережкин голос, но с резкими незнакомыми нотками. Он сказал, что я нужна ему. Я жизнь…
— Помнишь, мы говорили о доверии? — Колдун, еще секунду назад напряженный до предела, вдруг расслабился, мягкие волосы выскользнули из моих пальцев, и голова мужчины откинулась назад, уперлась мне в живот. — Я тебе доверяю.
Мгновение замешательства. Для меня, не ожидавшей от него таких слов. Для меня, не понимающей, что же он задумал. Сердце замирает. Рука с ножом неуверенно вздрагивает…
Дальше помню лишь сомкнувшуюся на запястье клешню. Резкий рывок. Помню, как что-то хрустнуло в плече и как тяжело стало дышать, когда лицо уткнулось в пахнущую дорогим одеколоном рубашку. Несколько болезненных ударов о столешницу выбили нож из не желавших разжиматься пальцев, и я почувствовала, что начинаю задыхаться, — никакой магии, только сдавившая горло рука.
— Прости…
Хотела сказать, куда ему пойти с этими извинениями, но воздуха не хватало даже на стон. А потом — темнота…
Длинная улица и человек в инвалидном кресле под еле светящимся фонарем…
— Что это? — Голос Натали долетал, казалось, с ночного неба.
— Все, что я могу сейчас сделать.
И Сокол. Живой.
Человек под фонарем укоризненно покачал головой. Порыв холодного ветра подхватил с асфальта колючую пыль и швырнул мне в лицо. Я зажмурилась…
Открыла глаза и увидела склонившегося надо мной Сережку. Лишь на миг, прежде чем вернуться на пустую темную улицу.
— Что в шприце? Что ты собираешься ей вколоть? — Серый злился, его пугала неопределенность и, наверное, то, что сам он ничем не может помочь.
А кто может?
Мужчина в инвалидном кресле скривил в ухмылке губы: никто, все бесполезно. Я и сама это понимала. Мне не уйти из этой темноты. Не уйти от него…
— Я не проверил сразу, но, похоже, они успели взять у нее кровь, пока она была без сознания. Теперь пытаются управлять ею и на ментальном уровне, и на физическом. Привязку я не разорву, но если немного изменить состав крови, это ослабит воздействие.
— Алекс стал на диво предусмотрительным. — Нат говорила тихо, но человек под фонарем слышал каждое слово.
— Алекс или тот, на кого он работает. Акопян не смог бы взаимодействовать с Ван Дейком напрямую. Нужен медиум, который призвал бы дух голландца. Мы снова утыкаемся в неизвестного телепата… Придержи ей руку.
Игла вошла в вену, но боли я почти не почувствовала. Куда сильнее болела сейчас голова — просто раскалывалась. Я так и не выпила таблетку, не заварила чай… И Антошкиного омлета не попробовала, а он старался…
— Ася, ты меня слышишь?
— Да.
Не только слышу, но и вижу: побледневшее лицо, глаза, в кои веки не ледяные — живые, взволнованные. А на шее тоненькая алая полоска, и несколько темных капель расплылись на рубашке — снова стирать…
— Отправь меня в кому, — попросила я шепотом.
В кому. В тишину. В пустоту. В стерильную чистоту реанимации. Лучше туда, чем снова на темную улицу к чужаку с Сережкиным лицом.
— Раньше нужно было соглашаться, — натянуто улыбнулся Сокол. — Сейчас просто держись.
Держаться. Неплохая мысль. Только за что? За кого? Закрою глаза и снова окажусь на пронизывающем ветру, под блеклыми фонарями…
— Держись, Настюха. — Серый крепко сжал мою руку. — Все будет хорошо, вот увидишь.
Лицо чужака, словно маска, наложилось поверх родного, с детства до последней черточки знакомого лица, день за окном померк, и по комнате заскользили тени. Я не хотела возвращаться во тьму, и тьма решила прийти ко мне…
— Сокол, — негромко окликнула колдуна Натали. — Не похоже, что ей намного лучше после твоих манипуляций. Нельзя пускать все на самотек, потом может быть поздно.
— Я знаю. Антон, дай мне телефон. У тебя же есть номер Ле Бона?
Держаться. Не поддаваться тьме. Остаться в реальности, на постели в комнате Нат, рядом с Серым… которого почти уже не видно за мрачной иллюзией.
Да, умом я понимала, что это всего лишь иллюзии — и пугающие тени, и искажающие лица маски, и зловещее эхо, сопровождающее теперь каждый звук. Понимала, но не могла избавиться от страха в сердце, и подпитываемые этим страхом мороки обретали силу…
— Антоша. — Когда охотник приблизился (они все подходили ко мне время от времени), я схватила его за руку. — Антош, а зачем ты хотел меня отравить?
Нелепая попытка пошутить провалилась с треском.
— У нее бред, — пролепетал лысый.
— Нет, — сказал уверенно Сережка. — Не бред. Да, Насть? Она спрашивает, почему ты хотел, чтобы она первой попробовала твой омлет.
Милый мой, хороший. Только ты всегда понимал меня с полуслова. Промелькнул перед глазами наш старый дворик, голубятня, теремок в парке, буквы на стене коммуникационного туннеля. «С+Н=Д». Сначала ты выцарапал «Л», а потом навел внизу еще одну черточку, будто расставил все на свои места. А теперь мы снова все перепутали. Зачем?
— Так ты про омлет? — Антон присел рядом с кроватью, прямо на пол. — Ну, понимаешь… — Он огляделся и понизил голос до шепота. — Понимаешь, я готовить не умею. Совсем. А Ксюшка мне после одного фильма говорит про героя: вот, мол, какой мужчина, сам готовит, завтрак любимой в постель подает… А это вообще боевик был! Взрывы, погони, главный герой всю дорогу кого-то мочит — а ей этот завтрак запомнился! Ну и мне, значит, тоже… Короче, я этот рецепт нашел в Интернете, несложно вроде. Попробовал приготовить пару раз — ничего так. А Ксюшке… Вдруг не понравится? А тут как раз случай проверить. Думаю, если Насте понравится… Натали еще есть, конечно, но она… другая какая-то. А вы с Ксюшкой моей чем-то похожи. Улыбаешься ты тоже так…